Никто не осуждал её за уход. Многие цирковые улыбались, кто-то в сотый раз говорил, что рад её видеть, поздравлял с возвращением домой. Кэсси даже нарисовала открытку и торжественно вручила её под добродушный смешок Ходжа.
— Алек теперь всегда такой? — тихо спросила Иззи, покосившись на Джейса.
На несколько секунд за их столиком воцарилась тишина. Джейс покосился на неё и отложил приборы. Потом отодвинул тарелку подальше и откинулся на спинку стула:
— Что ты имеешь в виду?
Предложение Лидии и скорая свадьба? Его озлобленность? Нежелание общаться? Вчерашняя выходка?
Слишком многое Изабель имела в виду.
— Он никогда ни на кого так раньше не огрызался, как вчера на Магнуса, — выбрала самый безопасный вариант.
— Ну, мало ли что там при их встрече произошло. Алек сказал, что пролил на него кофе, может, Магнус ему врезал, — Джейс пытался казаться расслабленным, но у него это плохо получалось.
— Нет, тут что-то другое. Что с ним стало, Джейс?
— Что с ним стало, Иззи? — он усмехнулся, и в его глазах блеснуло что-то, похожее на гнев. — После того, как ты ушла, а потом умер Роберт?
Изабель потупилась. Тут и психологом не надо быть, чтобы понять, что Джейс всё ещё злился. На весь мир за всю сложившуюся ситуацию с «Феерией». На Изабель за то, что ушла, ни слова не сказав. На отца за то, что умер. На Алека за то, что отказывался что-либо объяснять.
Он злился на самого себя за свою беспомощность.
Изабель пододвинулась вместе со стулом, вызвав до дрожи противный скрип алюминиевых ножек по полу, и уткнулась лбом в плечо брата. И не смогла сдержать облегчённого вздоха, когда тёплая ладонь легла ей на макушку.
Ещё не простил, но уже не злился.
— Наш братец никогда не отличался уверенностью в себе и в том, что делает, — приглушённо продолжил Джейс. — Но после случившегося мне иногда кажется, что он полностью потерял себя.
«В пробках в обед нет ничего удивительного, в пробках в обед нет ничего удивительного».
Он вновь просигналил зазевавшемуся водителю.
Алек чувствовал потребность вернуться в «Феерию», настолько же сильную, как и желание сбежать оттуда утром. Несмотря на то, что липкий стыд ещё сидел в душе, как какой-нибудь третьесортный король, развалившийся на троне.
Да, ему было стыдно. Вчера, сразу после того, как он ушёл с собрания; вечером, когда выпускал одну стрелу за другой; ночью, когда не смог заснуть; утром, когда постарался сбежать от проблем на озеро… Начинало казаться, что всё происходящее — это насмешка судьбы. Расплата за саму мысль о нормальной жизни.
Пусть не счастливой, но нормальной.
Алеку потребовалось много времени, чтобы оправиться. Полтора года назад он не знал, где заканчивалась тоска по отцу и начиналась тоска по Магнусу. Он сотни раз задавал себе вопрос, как можно было влюбиться в человека за один день, как можно было позволить себе даже подумать об этом.
Если бы не было Магнуса, отец был бы жив — в этом он убеждал себя изо дня в день. Старался убедить. Но в итоге не мог винить никого, кроме себя.
Если бы тогда он не пошёл на поводу своих чувств, всё могло остаться на своих местах.
Скоро стыд ушёл. Точнее, Алек затолкал его так глубоко внутрь, как только мог. Но не заметил, что, сделав это, потерял часть себя.
А потом пришли сны.
Большинство из них были про отца. Картинки сменялись одна другой — вот Роберт впервые сажает маленького Алека на лошадь, вот тренируется с ним, а вот уже отвешивает пощёчину внезапно ставшему неугодным сыну. А потом погибает. Погибает раз за разом, как наяву. Алек видит его смерть. Слышит звук удара по тормозам. Визг шин, болезненно цепляющихся за асфальт в попытке остановиться. Слышит, как отец шепчет перед тем, как его глаза закроются навсегда: «Ты недостоин быть моим сыном».
А когда не снился отец, приходил Магнус. И эти сны были почти такими же болезненными, как и первые.
В некоторых Алек гулял с Магнусом по парку и обсуждал с ним «Мастера и Маргариту», в некоторых — просыпался рядом, в некоторых — целовал его.
А в некоторых из них он звонил. Доставал картонку, оторванную от крышки коробки из-под пиццы, набирал дрожащими пальцами номер и слышал глухое «Александр». Во снах Магнус всегда узнавал его сразу. И эти сны были самыми мучительными.
А в некоторых снах была Лидия. И эти сны Алек любил. Потому что после них не подскакивал на кровати, резко бухаясь с головой в реальность. После них не было желания лезть в петлю. После них на душе было спокойно. Не хорошо, но хотя бы спокойно, а разве счастье — это не покой?