На секунду у Алека перехватило дыхание. Ему хотелось набрать полную грудь воздуха, а потом выдохнуть, вместе с углекислым газом выталкивая из себя чувство вины. В глазах Магнуса была уже не тоска, а всеобъемлющая боль.
Алеку стало противно от самого себя, ведь он никогда не хотел делать Магсу больно.
Он не думал, что ему будет больно.
Хотя стоило признать, что в тот момент он вообще не думал о нём.
— Прости, Магс, — на большее он просто не был способен. — Прости.
Алеку захотелось схватить его за рубашку и хорошенько встряхнуть, раскрыть ему глаза. Пусть лучше ненавидит его.
— Я думал, что так будет лучше. Отец погиб, а рядом со мной была Лидия.
— Лидия, — протянул Магнус, перекатывая имя на языке. — Ты ничего не сказал мне про нее в Индианаполисе.
«Потому что нечего было говорить. Потому что она была просто подругой. Потому что я не чувствовал ни к ней, ни к кому-нибудь другому ничего из того, что чувствовал к тебе».
— Я знаю, я виноват. Но я люблю ее.
Ложь. Какая же наглая ложь. Слишком явная.
Как Магнус мог не заметить этого?
Не заметил. Сжал зубы до скрипа и опустил голову. Алек видел, как ходили желваки на его щеках.
— Любовь — это хорошо, — Магнус поднял взгляд. Совершенно пустой взгляд, от которого у Алека пробежали мурашки по коже. — Я пойду.
Алеку тоже было пусто. Он чувствовал себя не то что выжатым, а пропущенным через мясорубку. Мышцы, скелет, внутренние органы, эмоции и чувства — всё превратилось в крошку.
Тёплый нос уткнулся ему в плечо, и Алек посмотрел на Рэмбрандта. Кто утверждает, что животные не умеют чувствовать, просто не общались с ними так, как он. В глазах коня читалось искреннее сопереживание.
«Что с тобой? Всё будет хорошо?»
— Всё будет хорошо, малыш, — а сам понимал, что не будет.
Не сейчас, когда Магнус уходил, понурив плечи. И снова он был тому причиной. Нельзя было оставлять все так, просто нельзя.
— Магнус!
Зачем он его окликнул?
«По-другому было нельзя».
Магнус затормозил и удивлённо обернулся. Алек быстро провел рукой по лошадиному боку и подал знак Рэму, оставаться на месте, прежде чем сорвался и почти бегом помчался к Магнусу.
— Прости меня.
— Ты уже извинялся.
— Нет, не так. Прости меня, — он подошёл ещё ближе и взглянул в глаза. — Ты можешь ненавидеть и презирать меня, я поступил, как последний идиот. Я не должен был уходить. А еще точнее — не должен был оставаться или вообще идти с тобой. Я не думал о твоих чувствах, — перевёл дыхание и положил руку на плечо, почувствовав, что Магнус внезапно вздрогнул. — И за то, как я вел себя, когда ты приехал, тоже прости. Это оказалось слишком неожиданным для меня. Ну, то, что это оказался именно ты, — слова путались, и он знал, что говорит не то. Не то, что хотел, а то, что было нужно. — Просто давай общаться нормально? Это нужно «Феерии». Я не в праве просить тебя, но давай попробуем быть друзьями.
Он и сам не знал, откуда взялась смелость и наглость, чтобы сказать это. Он почти ждал удара, ведь сам на месте Магнуса обязательно ударил бы. Но надо было попытаться. Ради «Феерии».
Магнус не ударил. Ничего не говорил. Просто молчал с нечитаемым выражением лица.
«Лучше ударь».
Вдруг он улыбнулся. Все так же грустно, как и прежде.
От этой улыбки у Алека свело зубы.
— Я никогда не ненавидел тебя, Александр.
Это «Александр» отдалось глухой болью и ожившими воспоминаниями, от которых уже нельзя было просто отмахнуться.
— Не буду скрывать, ты сделал мне больно, но почему-то я тебя не ненавижу. Хотел бы. Так было бы легче, наверное. Но я имею то, что имею, — он дёрнул плечом. — И мне с этим жить. Если хочешь быть друзьями, я не буду против.
Магнус прикрыл глаза и замолчал, нервно сглатывая. Словно обдумывал что-то. Когда он вновь посмотрел на Алека, в его глазах плескалась решимость.
— Только никогда больше не говори, что ты не должен был оставаться со мной. Я не жалею о той ночи и надеюсь, что ты тоже.
С этими словами, не дожидаясь ответа, он развернулся и быстрым шагом направился к форгангу. Алек не остановил его. Не смог бы, даже если бы захотел. В голове барабанными ударами билось признание: «Я не жалею о той ночи».
Даже сейчас.
Он не жалел.
Небо громыхало и изливало свою боль на Нью-Йорк.
Глава 7