Алек не хотел, чтобы эта тишина заканчивалась.
Мариза прикрыла ладонью губы, но это не смогло скрыть её всхлип.
— Мама?
Она остановила его одним взмахом руки.
— Ты должен кое-что знать о своём отце. И о том, почему ушла Елена.
«Я уволила её, потому что не смогла смириться с тем, что услышала. Не знаю, почему Елена решила открыться, но я ей благодарна. Узнать правду хотя бы сейчас».
Человек меняется на протяжении всей своей жизни. С каждым прожитым днём и плюсом к возрасту какая-то часть разума встаёт на место, какая-то отправляется в путешествие к неизведанным мирам, какая-то начинает хотеть совершенно отличного от того, что хотела вчера. Каждый, оглянувшись на какое-то событие, произошедшее год или два назад, с точностью скажет: «Вот сейчас я так бы не поступил».
«Если бы я знала, что Роберт наговорил тебе тогда, я бы вела себя иначе».
Обычно изменения происходят медленно, под воздействием времени и жизненного опыта, но иногда что-то может перевернуть твою жизнь с ног на голову за несколько мгновений.
«Тебе не стоит винить себя. У твоего отца и Елены была связь… — выплюнула это слово, как яд. — И в тот день он ехал к ней. Спешил, наверное».
Несколько мгновений, и всё становится кристально-чистым. Словно все предыдущие годы проходили не для него. Не с ним. В ядовитом, отравляющем всё на своем пути тумане.
Горькая усмешка на губах матери и синяки на запястьях Алека от слишком сильной хватки, которые наверняка проявятся через какое-то время. Очень давно несгибаемая Мариз не показывала, насколько она ранима и беззащитна, насколько иногда нуждается в поддержке.
Очень давно Мариз и Алек не были настолько близки. Но они рассказали друг другу то, что мучало их, давило изнутри, и позволили переживаниям взаимоуничтожиться.
Новость о том, каким человеком оказался Роберт, слишком быстро вписалась в общую картину, но Алек ничего не мог с этим поделать. По-хорошему ему бы распсиховаться, отколотить ближайшую стену и закрыться ещё глубже в себе, ведь папа, тот человек, на которого он равнялся с младенчества, директор «Феерии», один из лучших наездников своего времени, был отвратительным мужем и так себе отцом. Он любил себя. Любил цирковых. Любил своих детей. До тех пор, пока они вписывались в его идеальный мир.
Алеку бы злиться, ненавидеть, не понимать. Но он чувствовал лишь сквозящее из всех щелей облегчение.
Он ещё подумает об этом позже, ужаснётся и наверняка выложит всё Изабель — разумеется, под строжайшим секретом — а пока стоило довериться ногам, которые сами несли его к автокемперу Магнуса. Он потерял столько времени, упустил уйму возможностей, раз за разом отталкивал и причинял боль, ориентируясь на мнение Роберта и своё чувство вины, и стоило только надеяться, что Магнус сможет простить его.
И пусть надежда была совсем не в его стиле.
Десять шагов от кабинета, восемнадцать вниз по лестнице, двадцать по холлу первого этажа и несколько десятков по протоптанной тропинке к автокемперу. Алек перебирал в уме, с чего стоит начать разговор. «Прости, я был идиотом»? «Я очень перед тобой виноват»? «Я обязан рассказать, почему действительно не позвонил тогда»? «Мне кажется, я люблю тебя».
Как же хотелось снова ощутить вкус губ Магнуса, только на этот раз не считая поцелуй чем-то постыдным. Как же…
Алек затормозил так резко, что качнулся вперёд, и даже пришлось хвататься руками за воздух, чтобы не упасть. Магнус Бейн в окружении своих друзей стоял перед дверью в автокемпер и разговаривал с какой-то высокой блондинкой, которая держалась за ручку большого фиолетово-серебристого чемодана.
До него донеслась лишь одна фраза: «Ты быстро, Камилл. Как добралась?», прежде чем эта самая ранее неопознанная блондинка шагнула вперед и накрыла губы Магнуса своими.
— Я родился в семье бродячих артистов, но не таких, как ваши цирковые. То, что здесь называют трудностями, для них было удачей. Они любили друг друга, любили меня. Путешествовали мы втроём и давали небольшие уличные выступления. Мне едва исполнилось десять, когда в наш трейлер на дороге врезался большой чёрный грузовик… — он сбился и нервно сглотнул. Нашел её ладонь и сжал тонкие пальцы. — Мама и папа погибли. А я оказался в приюте с наследством из старого фургона, любовью к книгам и желанием жить цирковой жизнью. Я часто сбегал… Настолько часто, что скоро даже директриса перестала обращать на это внимание, — он усмехнулся. — Я сбегал и выступал. С самодельными пойями и банданой из старых простыней, а керосин для поджога пой воровал в соседней кофейне. Вот в одно из таких выступлений меня и заметили Магнус и его дядя.