Чтобы проверить, насколько удается сконцентрировать внимание, степень точности мыслительных процессов при падении с нераскрытым парашютом, решал в уме несложные задачи и записывал решения на небольшую алюминиевую пластинку. На земле внимательно изучал почерк, расположение цифр, результат. Все было правильно. Конечно, цифры были не очень-то ровны, но это объяснялось неудобством писания. В дальнейшем были проведены опыты с более сложным текстом, которые также дали хорошие результаты.
Однако, когда рассказал об этих опытах врачам, к ним отнеслись недоверчиво. Пришлось проделать несколько других экспериментов. Суть их была такова. Из ракетницы, которая заряжалась одним сигнальным патроном, после пяти секунд падения с нераскрытым парашютом я должен был выстрелить в зенит, вынуть стреляную гильзу, вставить другой патрон и снова выстрелить. Тщательно отработав все действия на земле, несколько раз выполнял этот опыт в воздухе. Все получалось так, как было запланировано. Стоящим на земле все было видно. Нашим придирчивым эскулапам нечего было возразить.
Для меня при затяжных прыжках всегда был неприятен динамический удар при раскрытии парашюта, Чтобы как-то смягчить его, пришлось подкладывать под ножные обхваты парашютную сумку, что несколько амортизировало удар. Позже стал применять такой прием: нарочно отпускал посвободнее подвесную систему и, выдернув кольцо, мгновенно большими пальцами обеих рук сдвигал круговую лямку вниз, ближе к коленям. Мои ноги, полусогнутый позвоночник служили дополнительными амортизаторами. Чаще всего мы с Евдокимовым прыгали с одного самолета Р-5, сразу с двух бортов. Не говоря об этом друг другу ни слова, мы как бы соревновались между собой, кто дольше пролетит, не раскрывая парашюта. Конечно же, здесь был порой неоправданный риск…
Это соревнование для обоих проходило с переменным успехом. Более десяти раз мы отрывались от самолета таким образом. 18 июня 1934 года по заданию нам предстояло падать 20 секунд. Выпрыгнув из самолета, я решил сделать как можно большую задержку и дернул за кольцо, когда земля была совсем близко. Оказалось, что раскрыл парашют на двадцать шестой секунде, на четыреста метров опередив Евдокимова.
Чтобы проверить, как влияет быстрое снижение высоты с 6000–7000 метров до 1000–1500 метров, медики предложили такой опыт: подняться на самолете без кислородной аппаратуры на высоту 7000 метров, пробыть там 15–20 минут и затем резко спикировать. После уточнения всех деталей командование дало разрешение на этот эксперимент.
Позади моего сиденья медики поместили клетку с двумя подопытными кроликами. Красноглазые пассажиры пугливо жались друг к другу.
Круто задрав машину, перешел в режим набора. На высоте 5000 метров почувствовал холод. На земле при взлете было тепло, а тут 15 градусов мороза. Постепенно набираю высоту и вижу, что стрелка высотомера уже не так быстро, как раньше, отсчитывает сотни метров. После 6000 метров она стала двигаться совсем медленно. Но вот и 7000 метров. На мне был летний комбинезон, и жуткий холод весьма чувствительно давал о себе знать. Ноги, обутые в кожаные сапоги, онемели. Казалось, мурашки ползают по всему телу. Видимо, начинала сказываться высота. В голове стоял звон, точно в пустом железном котле от ударов молота, совсем так, когда я работал молотобойцем. Появилась апатия. Лень было шевельнуть рукой, не хотелось смотреть даже на приборы. Но я убеждал себя, что все идет хорошо и надо полностью выполнить задание. Наконец, пятнадцатиминутное пребывание на семитысячной высоте кончилось. Теперь надо резко спикировать до 1500 метров.
Задираю машину вверх и на малой скорости резко перевожу ее в пикирующее положение. Упершись лбом в резиновую часть оптического прицела, вижу, как стрелка, не останавливаясь, идет на второй круг. Скорость пикирования около 400 километров в час. Высота 1500 метров. Энергично тяну ручку управления на себя, и в тот же миг большая тяжесть вдавливает меня в сиденье. Перегрузка, очевидно, не менее чем восьми — десятикратная. Приборы уходят куда-то из поля моего зрения — ничего не вижу. Это длится мгновение. Почему-то остановился мотор, и машина начала беспорядочно падать. Мне пришлось идти на посадку с остановившимся мотором. Хорошо, что аэродром был недалеко и, зайдя в круг, приземлился нормально. В ушах стоял звон, все тело ныло, словно меня кто-то беспощадно избил. Подъехал тягач и, взяв на буксир самолет, оттащил его на место стоянки. Я заглянул в клетку с кроликами. Один из них лежал мордочкой вниз, другой — на спине с раздутым животом.