— Лев! Постойте!
Синицын несколько раз обернулся, услышав, что его окрикнули. Средь толпы на Невском было сложно разглядеть обладательницу столь знакомого голоса. Дождь смазывал людские очертания, а тёплый свет фонарных столбов терялся в ночи. Все жители Санкт-Петербурга спешили домой, и только эти синие глаза неподвижно искали с ним встречи. Она сама смогла отыскать его.
Промокшая и слегка дрожавшая, с одной небольшой дорожной сумкой, Анжелика стояла в нескольких метра от будущего обер-прокурора, изучая его силуэт.
— Могу я составить Вам компанию сегодняшним вечером?
Лев даже спустя годы мог детально воспроизвести тот вечер, повторив каждое своё слово. Помнил и как Анжелика вздрагивала, каждый раз, когда Синицын чуть сокращал дистанцию межу ними при ходьбе, стараясь держать зонт ближе к французской гостье. Помнил, как тряслись её пальцы от холода, когда она прятала руки в рукавах своего пальто. И как испуг отразился на её лице, когда Лев привёл её в дом своих родителей, назвав своей невестой.
Никто не был против их помолвки и данных ими клятв. Все предугадывали, что именно так однажды закончится их переписка. После побега из дома, Анжелика не осмелилась возвращаться во Францию. Россия оказалась ей ближе родного дома.
— Хорошо, что никто из детей не унаследовал этот недуг, — подметил Лев Петрович, закуривая сигару. Эта дурная привычка шла с ним рука об руку уже не первый десяток лет, но он ничего не мог с собой поделать. Жене жутко не нравился запах табака, но тот успокаивал нервы обер-прокурора и заставлял его мозг работать в размеренном темпе. — Не представляю, как складывались все наши поездки, если бы Саша и Андрей мучились от тошноты и головокружения.
— Рад, что ты упомянул своего сына, — Полозов потрепал друга за плечо, поправляя съехавшие очки. — Как поживает Андрей Львович? Небось покорил все Парижские ассамблеи?
— Не спрашивай меня об этом бездельнике. Лентяй, одним словом.
— Не лентяй, а личности высокого искусства. Я слышал, что о его картинах очень лестно отзываются мировые критики. Даже говорят, что он может превзойти своего учителя.
— Дитя французской крови, — пробубнил себе под нос Лев Петрович, переводя взгляд на младшего Полозова, что теперь крутился в компании Арины и Александры. — И раз сам всё знаешь, зачем спрашиваешь? Лишний раз мне нож в спину вставляешь. Раз на то пошло, говоря о наших сыновьях. Моё предложение всё ещё в силе, Лёша. Ты так и не дал мне своего ответа.
— Это не мне решать, Лев Петрович. Никита взрослый мужчина, с ним и разговаривай.
— Никита твой увлечённый наукой мужчина. И это у Вас, поверь, семейное. Если бы я не познакомил тебя с Маргаритой на весеннем балу, ты бы никогда не женился. Не дай сыну пойти по неправильной дорожке за руку с наукой, а не с женщиной.
— А что плохого в науке? — рассмеялся Полозов, видя взгляд старого друга. — Я говорил с ним об этом, Лев. Он души не чает в Александре, да только боится её как огня. Говорить с ней даже не в силах. Раньше всё проще было, они были детьми. Сейчас же уже совсем взрослые. Скажу по секрету, у него в комнате даже припрятан её портрет. Только вот он опасается, что станет для неё клеткой. А она жаждет совсем иного.
— Да пусть станет ей хоть императорской тюрьмой или ссылкой в Сибирь, главное с головой на плечах. Саше пора бы уже спуститься с небес на землю, и вспомнить чем она обязана этому свету. Давай будем честны, — сказал Лев, продолжая наблюдать за четными попытками младшего Полозова заговорить с Александрой Львовной. — Если он не решится прислать в наш дом предложение о помолвке в ближайший месяц, я сам отправлю гонца с письмом, а следом пошлю Сашу с приданым. Помяни мои слова, Лёша. Я шутить не стану.