— Не вини себя, — Лев Петрович по-отцовски потрепал подчинённого за плечо, пытаясь выразить хоть малую часть поддержки и сочувствия. — Мы найдём ответственного за эти преступления. И только на этом поле ты всё ещё можешь что-то решить. Не думай, что могло бы быть. Думай о том, какой урок нам из этого стоит вынести и как избежать иных последствий. Я понимаю, что тебе нужно время, чтобы прийти в себя и осознать происходящее, но сейчас мы должны собраться духом и продолжать работать.
— Вам легко так говорить, князь. А что было бы, если на этом столе оказалась ваша младшая дочь? Вы бы тоже всё бросили и вернулись к работе? Или это было бы другое дело? Представьте, что здесь не моя сестра, а ваша дочь! Неужто вы бы даже слезы не проронили?
Евгений бесстрашно посмотрел в строгие глаза обер-прокурора, ища там хоть каплю понимания и человечности, но тот лишь покачал головой. Свеча, что до этого неподвижно мерцала в темноте, колыхнулась от еле доносимого ветерка, когда наверху хлопнула дверь. Это значило, что и Полозов вернулся следом за Синицыным, но входить не спешил.
Лев Петрович приподнял белую ткань, что скрывала нижнюю часть тела бывший дворянки и укрыл ту с головой.
— Я бы поступил точно также, как и сейчас, Женя. Не раздумывая, продолжил работать, чтобы собственными руками казнить эту нечисть. Этого я требую и от тебя, Евгений Дмитриевич. Или ты уже передумал становиться на моё место и нести бремя правосудия Российской Империи? Пойми, эта ноша велика и ответственна, однако она же и дарует тебе жестокость и бесчеловечность.
Глава 5.
«Ты сумела переплести наши души тугими красными нитями. Ты намертво скрепила их цепями, обязав поныне не расставаться никогда. Надолго ли твое «навсегда»? Пусть будет оно минутным наваждением, но я благодарен тебе за это.»
— Может не стоит, Александра Львовна? — не унималась Ариша, пока я натягивала на себя хлопковое неброское платье, совершенно не выдающее моей истинной натуры. Наряд такого образца — это несомненно плохой выбор на осеннюю морось, но моё стремление быть крайне незаметной среди тёмных каменных пейзажей Санкт-Петербурга превозмогало голос здравого смысла. — А как же вечерний променад? А как же новость от вашей матушки, что весь день не давала нам покоя? Глядишь, опоздаем к горячему, и будем узнавать все сплетни от прислуги, а они ведь такие падкие на языки… наговорят нам ещё невесть что, будем потом выглядеть глупыми наивными девицами, когда в высшем свете речь пойдёт о тех новостях.
— Неужто я слышу это от самой баронессы Жомини? А как же твои десятиминутные возгласы о новой книге из лавки на Невском? Или ты уже забыла, что сегодня должны были привести новые собрания сочинений французских прозаиков? А может стоит напомнить, что это тебе нужно было выйти в город и проветрить голову? И ли ты испугалась моего отца, Ариша Григорьевна? — я склонилась к полу, чтобы приподнять нижние юбки и завязать высокие ботинки. Оценивая обувь со стороны, я бы сказала, что она скорее подходила сельской простушке, нежели представительницы княжеского рода, да только меня это совершенно не волновало. Я уже не первый год прятала эти ботинки от материнского взора, опасаясь, что она захочет выкинуть их при первом моём неведенье и подвернувшейся возможности. Я подняла голову на Арину, продолжая расправляться со шнурками. — Или ты знаешь что-то, чего я не ведаю?
— Я знаю, что уже более тысячи раз просила не называть меня баронессой, так ещё и не упоминать моего отца! — возмутилась Арина, надуваясь как жаба и пыхтя словно загнанная лошадь. — А ещё я читала утреннюю газету и совершено не желаю выходить на улицу без мужского сопровождения. Я не хочу становиться следующей жертвой непонятного психопата, что вырезает молодым особам органы. Он ведь уже покусился на знатных дам! Елизавете Дмитриевне, из рода Сурмин, было всего-то восемнадцать.
— Предлагаешь мне позвать отца? — усмехнулась я, пропуская историю о младшей из рода Сурмин мимо ушей, когда фрейлина помогла мне надеть пальто. Мне было жалко девочку, но трагичные похороны и дальнейший траур меня не затрагивали. По правилам этикета, мне стоило отдать ей почести светские, сопровождая отца на прощание, но девушки той я никогда близко не знала. Мы изредка обменивались с ней приветствиями на баллах, а после расходились каждая в свой уготованный угол. Она — туда, где шептались аристократические наседки и их семья, я — подальше от шума, поближе к императорской библиотеке.