Взглянув на дом и близлежащие владения со стороны, могло показаться, что и человеческих душ здесь не было уже как минимум пару лет, но выводы эти будут ошибочны и опрометчивы. Синицын просто не любил роскошь. В его владениях в Санкт-Петербурге и на работе всё пестрело золотом и излишним сиянием. Вокруг носилась прислуга и молодые гончие правосудия, падали вещи и шумели голоса. Весь этот звуковой бардак до жути раздражал главу семейства, заставляя запираться в кабинете на два замка и молиться всем видимым и невидимым силам о прощении его грешной души и даровании хотя бы минуты тишины и спокойствия.
И только в дачном имении, на отшибе имперских владений, в глуши, где жили крепостные, и путь до куда на карете занимал около суток, Лев Петрович мог дышать полной грудью. Правда и тут спокойствие бывало минутным удовольствием. В жизни обер-прокурора был один раздражающий фактор, не дающий ему покоя вот как уже восемнадцать лет. Этим фактор стала я. Необузданная и дикая девчонка, что наотрез отказывалась соблюдать любые правила приличия и говорить о замужестве. Девчонка, что сбегала из дома, ходила на общественные суды и казни. Я могла затесаться в толпе обычных зевак, пришедших посмотреть на сцену правосудия, а после, в домашних стенах, высказать отцу, где тот умудрился допустить ошибки в момент обвинительного выступления. Я зачитывалась юридическими энциклопедиями и изучала записи с судебных процессов, пока мои сверстницы проводили вечера в бальных залах, покоряя молодые сердца кавалеров, и ища собственное счастье.
Я — младшая дочь семьи Синицыных — Александра Львовна — полная противоположность идеальной женщины.
Как только отец не пытался меня контролировать, я делала всё по-своему. Однажды мать уговорила его оставить меня на домашнем обучении, позволив спать в родной кровати. Это стало главным сожалением в жизни отца, и причиной ненависти к себе за столь тёплое отношение к главной проблеме всего княжеского рода.
В четырнадцать лет мне удалось порядком разозлить батюшку, и тот, не слыша мольбы и клятв моей матери, отправил свою единственную дочь в Смольный институт благородных девиц. Хватило меня ровно на три дня. Совладать с княжеской дочерью семьи Синицыных не смогли даже там. Администрация любезно и настоятельно попросила князя Синицына забрать свою родную кровь и, чтобы ноги моей больше не было на территории Смольного института, не забыв выставить счёт за понесённый ущерб. С того времени отец предпочитал держать меня на коротком поводке. В обычные рабочие дни он прятал меня за четырьмя замками домашних владений, выпуская лишь на короткие прогулки с фрейлиной, а в летнее время, как и поныне, отправлял в ссылку в дачные владения.
За пыльным окном деревянного домика, сквозь холодный солнечный свет и водяные разводы, успел промелькнуть маленький силуэт, да так быстро, что глазами не успеваешь углядеть в какую щёлку он спрятался. Мерзкий громкий скрипучий звук от несмазанных петель ознаменовал начало нового дня для жителей летнего имения князя Синицына. Тяжёлая дубовая дверь отворилась, и в проходе показалась моя кучерявая голова. С ранних лет я была не выдающегося роста, да и поныне походила на подростка только достигшего периода созревания, ростом от силы метр пятьдесят пять. Думаю, со стороны многие могли сравнить меня с домовёнком, что только выполз из своего потайного угла. Однако делать этого я вам не советую, я натура нежная, могу обидеться.
Слегка неопрятна на вид после долго сна, я выскочила на веранду и столкнулась со стеной прохладного воздуха, что откинул меня на пару шагов назад, намекая на непотребный вид для столь молодой особы, и необходимость вернуться в дом. Каштановые, и без того пушистые, волосы разлетелись в разные стороны, когда я облокотилась о перила и вытянула руку вперёд, туда, где крыша не укрывала бы её, чтобы почувствовать, греет ли солнце. Повертев ладонью и поиграв с солнечным светом, всё же решила — нет, не греет.