— Ты сделала это около сотни раз, но каждый раз рассказываешь о том, как нас поймают и четвертуют, — я выразительно закатила глаза, зная, что фрейлина в очередной раз преувеличивает серьёзность нашего поступка.
— Во-первых, не мы, а я. А во-вторых, что если сто первая попытка станет последней? Ты ведь даже слёз по мне лить не будешь. Придёшь на мою казнь, как на учебную лекцию, подмечая детали предъявленного мне обвинения. Да и упаси меня Господь, если меня обвинят не только в краже чего-нибудь важного, и посягательстве на неприступную жизнь ока государева, но так ещё и в измене короне. Стыд то какой будет, Александра Львовна!
— Я обещаю плакать на твоих похоронах, — в шутливой манере ответила ей я, поднимая руки над головой и подтверждая своё поражение. — И уверяю тебя, мой отец будет к тебе милосерден. Смерть твоя будет быстрой и безболезненной.
— Это меня, несомненно, радует, Александра Львовна. Только с чего ты взяла, что он будет благосклонен, когда я окажусь, стоящей на коленях и умоляющей о прощении?
—Он любит тебя больше, нежели меня. И если кому из нас и умирать мучительной кончиной, то выбор он сделает в мою пользу. Убьёт двух зайцев одним выстрелом. Это послужит мне наказанием за «кражу чего-нибудь важного, и посягательство на неприступную жизнь ока государева». А для рода Синицыных это станет благословением и избавлением от дурной репутации и смуты, что я сеяла все эти годы.
— Саша, — Арина хотела было дотронуться до моего плеча, а может даже заключить в тёплые дружеские объятья, но я умело остановила её порывы, толкнув дверь и ступив за порог отцовского кабинета. За мной бы она никогда не последовала.
— Не стоит, Ариша Григорьевна, — ответила я, повернувшись в пол оборота и встретившись с её пронзительным взглядом. — Все знают, что я — обуза для этого семейства. Я и сама это признаю. И никто не в силах переубедить отца в этом.
Арина знала, каково это, расти там, где тебя не любят и не ждут. Она и сама всю жизнь жила по эту сторону баррикады, а от того ей не следовало ничего пояснять.
Выдать меня замуж — это тоже своеобразный способ очищения семейного древа. У отца был другой наследник. Пусть и не такой, какого желал папенька все эти годы, но выбор у него был невелик. Возможно, по возвращению из Парижа, Андрей станет первоклассным первенцем и сможет оправдать отцовские ожидания. А ежели он остался таким же, то род Синицыных прославиться в рядах поэтов, трубадуров и художников. Не та слава, которую сыскивала наша семья уже не одно столетие, да только всё в этом мире меняется. Может время нашего княжеского рода тоже подошло?
Жомини так и продолжила бы мяться на пороге, если бы с первого этажа не послышались возгласы матери на французском языке и тихие извинения служанки. Мама никогда не ругала слуг на русском языке, избирая французскую речь для своих гневных изречений. Всё это происходило по той причине, что Анжелика Павловна ненавидела отчитывать и ругать служивших. Она вообще была личностью бесконфликтной, пусть и держала всех домашних в ежовых рукавицах. Каждый человек, чтоб был отобран в качестве помощника в наше имение, воспринимался матерью, как важная деталь единого рабочего механизма. Ей были не важны статус и деньги. Она не делила людей на аристократов и крепостных. Каждого вхожего в наш дом она любила по-своему, каждого стремилась понять и простить. А потому ругань она считала бесполезной тратой времени, задевающей чужие мысли и чувства, оскверняющей душу произносящего. С её же слов, возмущение её не должно быть понятно никому, кроме неё самой. Ведь гневаться и возмущаться — это недостойный для женщины поступок.
Из всех присутствующих в доме её понимала лишь Арина Григорьевна. Мама ругалась на непонятном нам с отцом лексиконе, что пронизывал скорее низшие слои общества, нежели те, в каких она росла долгие годы. Арина всегда поясняла, что на таких просторечиях говорили деревенские жители, от того ни в одном словаре мы не сможем найти дословного перевода всех её фраз. Однако фрейлину до безумия забавляли матушкины возгласы, и попытки служанок хоть как-то понять Анжелику Павловну.