— Кажется она очень зла, что кто-то перепутал местами её любимые вазы, — перевела для меня Арина, выбирая из материнской болтовни дозволительные моему уху слова. — И не только вазы.
Следом послышался громкий стук каблуков, оповещая о приближении бури.
— Жомини! — воскликнула матушка, поднимаясь по лестнице. — Избавь меня от этого дурного русского общества! Избавь меня от их непонимания простых истин эстетичности предметов и цветовой палитры!
Арише Григорьевне ничего не оставалось кроме, как быстро отвесить мне небольшой поклон, и то, скорей для забавы ради, прикрыть дверь и отправиться навстречу моей матушке, не дав той прознать о наших шалостях. Нам удавалось умело скрывать столь опасные вылазки от её взора не первый год, чтобы не сыскать гнева французской крови.
Оставшись одна на месте преступления, я глубоко вдохнула, позволяя пыли, запаху бумаг и чернил наполнить мои лёгкие. Как же я любила отцовский кабинет. Во всём шумном доме это было единственное место, неподвластное времени. Я могла часами листать сборники дел и энциклопедии по судебной медицине, спрятанные в застенках местных шкафов.
Стоит подметить, что что сравнению с моей последней вылазкой, в кабинете произошли некоторые изменения. На полу прибавилось несколько прошитых томов по различным делам, а на столе валялись газетные вырезки.
Отец не просто так никого не пускал в свой кабинет. Здесь хранились сведения, которые были известны лишь обер-прокурору и императору, а также, по совместительству, и мне.
Тёмные дубовые стены здешней комнаты, покрывали вставки из зелёного атласа, успевшего протереться и состариться в нескольких местах. На окнах висели плотные тёмные шторы, не пропускающие солнечный свет, из-за чего в комнате приходилось зажигать свечи. По той же причине, воздух в здесь был затхлым и тяжёлым. Лев Петрович боялся навредить бумагам, покоящимся в этом склепе.
Аккуратно обогнув стопки бумаг, что доходили мне до пояса, я мысленно вспоминала, какие сведения хранились в каждой из этих башен. В тех, что правее от меня — информация про восстание; в тех, что левее — дела, связанные с изменой императору. Возле стола покоилось несколько дел по поводу распрей в Сенате, а где-то под столом лежали сведения о всех членах святейшего Синода.
Я знала всё, что было написано в этих импровизированных сборниках. Знала, как, кого и когда приговорили к смерти. Занятие это было отнюдь не женским, и никто из родных не поощрял моей тяги к кровопролитному судебному процессу Российской империи. Отец и вовсе, если обнаруживал в моих руках книги по юридическим наукам, сию же секунду изымал их и утилизировал. Мне необычайно повезло, что у владельца книжной лавки, предоставляющего мне научные трактаты, был сын, достигший возраста обучения в университете, где отец иногда читал лекции. Его записи я хранила с особым трепетом, больше всего переживая за их сохранность. Там содержались не простые изречения, касаемо теорий в юриспруденции. Отец вкладывал в свои лекции дельные советы и напутствия, позволяющие видеть дело под иным углом. Тем углом, который недоступен простому обывателю.
Я достала из потайного кармана платья, сшитые листы лекций, и уселась за массивный дубовый стол, попутно зажигая свечу.
«Детализация процесса поиска и собирания доказательств по делу. Основы методики вычленения главного» — гласил заголовок на этот раз.
Опустив руку под стол, я нащупала ключ, висевший на кольце, вмонтированном в стол, от скрытого ящика, где отец хранил наиболее важные дела, находящиеся у него в разработке. Ящик этот скрывался в стене, за книгами, на третьей книжной полке.
Я умело высвободила ключ, и подошла к стеллажу, отодвигая нужные книги. Тихий щелчок, и дверца открылась.
Кажется, я выиграла целую тысячу золотых монет. Здесь были утренние газеты! Не стоило даже подвергать сомнениям работу посыльного, что сегодня должен был донести до нас новые известия, прямиком из типографии. Он донёс. А вот отец их от нас намеренно спрятал.
Помимо газет, я обнаружила ещё и заметки по делу. Все официальные документы отец забрал ещё утром, уходя в императорскую канцелярию, и оставив лишь короткие сноски. Но на самом деле, эти кусочки были ценнее даже фамильной печати дома Синицыных. За сведенья и мысли, что там содержались, и за их рассекречивание, могли и в самом деле лишить головы.