— А вы сегодня раньше положенного вернулись, Лев Петрович. — Арина отвесила лёгкий реверанс, пропуская хозяина дома вперёд.
— От того ли лица у вас такие кислые и взволнованные? Неужто предполагали, что я сегодня вовсе не вернусь? — он по-отцовски похлопал фрейлину по плечу, даже не взглянув в мою сторону. Всё предельно ясно. Он всё ещё зол. И за пару часов ничего не изменилось. — Я был о вас лучшего мнения, Арина Григорьевна.
— Лев Петрович! — спохватилась Арина. — Мы об этом даже не думали! Как бы мы посмели даже предположить подобное?
Ответом ей послужил тихий отцовский смех и удаляющиеся шаги.
«—Детали… Он слишком уставший. На работе что-то приключилось? Или же он с самого утра такой поникшей? Я вовсе не припоминаю дней, чтоб отец мог спокойно шутить с кем-то кроме матери.» — подумала я, вспоминая заметки из лекций.
Помимо прочего, он вернулся домой с огромной папкой бумаг, отмеченных императорской печатью. Даже если предположить, что это материалы по делу об «монстре Санкт-Петербурга», так газетчики окрестили убийцу в первой новостной сводке, в прошлый раз, когда я перелистывала их в его кабинете, папка была намного меньше.
И тут меня осенило. Судьба мне совершенно не благоволила. Не в этой жизни, и уж тем более не сегодня.
Я похлопала себя по потайным карманам платья, подтверждая свои опасений. Те были пусты. Когда Арина ворвалась в кабинет, я в страхе и панике смела все бумаги в потайное отделение, лишь бы только не попасться отцу. Пару минут назад я самолично подписала себе смертный приговор.
Спустившись на пару ступенек вниз, я вцепилась в перила, и сердце моё забилось с небывалой силой.
— Александра Львовна? — обратилась ко мне Арина, когда заметила моё замешательство. — Вы будто смерть свою увидели. Белая словно снег. Что приключилось?
Я действительно видела свою смерть. Я уверенными шагами шла навстречу своей кончине.
— Лекции… мои бумаги остались в кабинете… — прошептала я, указывая рукой в сторону отцовского домашнего укрытия. Теперь уже на меня смотрела белая от ужаса баронесса Жомини.
— Что ты сделала? — осипшим голосом переспросила фрейлина. Дыхание её сбилось, губы затряслись, а руки задрожали, словно она была не дамой из высшего общества столицы, а замшелым пьяницей.
— Когда ты ворвалась в кабинет, я без разбору собрала все бумаги и бросила их в потайное отделение. У меня даже времени не было на раздумья. Если ему сейчас понадобятся те записи и заметки, я отправлюсь на эшафот.
— Предлагаю не паниковать раньше времени. — Арина взяла меня на руку, помогая присесть на ступенях парадной лестницы. Дрожь била её тело, да и ладошки у неё были мокрые, но даже в такой ситуации девушка старалась найти самый оптимальный выход. — Может у Льва Петровича другие планы? Может он даже не вспомнит о тех записках?
В её словах могла быть доля правды, не знай я своего отца. Со стороны Арины это были жалкие попытки утешить меня перед казнью и размягчить мою шею. Я совершила непростительный поступок не только по отношению к семье и отцу, но и к империи. Своими действия я нанесла ущерб деятельности ока государева. Теперь я знала то, чего знать не следовало.
— Мне стоит сходить и признать самой. Так будет лучше. — Перебила я фрейлину, что без умолки лепетала о возможностях моего спасения. — Отец и так будет зол. Есть вероятность, что своим признанием я скошу себе срок до пожизненного в застенках какой-нибудь тюрьмы. А если повезёт, и вовсе отделаюсь ссылкой в Сибирь.
— Княжна, — девчонка, лет двадцати, что служила у нас в доме, нервно дёргала себя за пальцы, когда подошла к нам с Ариной, чтобы привлечь наше внимание. — Лев Петрович приказал нам сию же минуту разыскать вас и попросить явиться в его кабинет. Сказал дело не терпит отлагательств.
— Спасибо, — я подняла на неё усталый взгляд, понимая сколько сожаления и сочувствия повстречаю в ответ. — Он сказал что-то ещё?
— Нет, княжна. Но он в дурном расположении духа.
Стоя перед открытой дверью в кабинет отца, я уже представляла какие последствия меня ждут. В прошлый раз из-за шалости с ночной сорочкой и выходом на званый ужин с гостями в неподобающем виде, я оказалась пленницей домашних владений на несколько месяцев. Мне повезло, что, когда мы возвратились домой, отец позабыл о моём наказании, позволив изредка бывать на улице.