Осень всё-таки наступила, а значит вернуться домой мы теперь сможем на пару дней раньше положенного. Благо отец обмолвился на вчерашнем ужине, что как только мама истинно пожалуется на холод, так сразу же следует отправляться в столичные владения. А матушка жаловалась на холод даже тогда, когда солнце ещё блистало в зените. И тут, после нескольких дней затяжных холодных ночей и горького одиночества от супружеской охоты, женщина устроит истерику и будет умолять мужа вернуться в Санкт-Петербург.
Поток раннего осеннего воздуха вновь ударил мне в лицо, заставив пригладить волосы и поёрзать босыми ногами по шершавому деревянному полу. Я особо не задумывалась о внешнем виде, когда выбегала из дома. Это были те самые минуты, когда можно было принадлежать самой себе. Отца во владениях не было, матушка вместе с прислугой накрывала на стол, а дождь наконец-то перестал барабанить по крыше и окнам. И даже этот резкий ветер был мне в радость. Пусть мёрзли босые ноги, пусть муслиновая ночная сорочка, надувалась от каждого дуновения, и мой миниатюрный женский силуэт становился похожим на округлую русскую матрёшку, и пусть на голове будет полный беспорядок — главное, что всё это принадлежало только мне. И даже последующая простуда пусть станет моим наказанием, которое я сама себе уготовила.
Признаюсь, вам честно, отныне ничего не тая. Я готова отдать все свои лучшие годы, проведённые в богатстве и здравие, если мне позволят хотя бы день прожить так, как я того желаю. Без лишних нравоучений и постоянной помощи. Восемнадцать лет, прожитые в четырёх стенах семейного гнезда, довольно немалый срок.
Поверьте, мне было с кем сравнивать эту одинокую каторгу. Мой родной братец горести заточения не знал. Сначала Царскосельский лицей, а после иностранная стажировка в мастерской лучшего французского художника. Светские вечера в кругу писателей и поэтов, тайные встречи и возрождённые петровские ассамблеи, проводимые за фортепьяно в обществе эстетов. Каждое его письмо — очередная книга. Если мне удавалось умыкнуть пару писем с отцовского стола, то вечера за составлением планов по упрощению классификации преступлений сменялись на восторженные рассказы, написанные братом.
Он никогда не писал мне писем, да и в своих письмах родителям меня не упоминал. Вообще-то эти клочки бумаги, пропитанные его любимым одеколоном, вовсе для меня не предназначались.
Когда пришло время отправлять брата во внешний мир, то расстались мы не самыми лучшими друзьями. Ему было восемнадцать, а мне исполнилось всего тринадцать. Что можно было взять с ребёнка в столь юном возрасте?
«Необузданная лошадь, сбежавшая из дикого табуна» — так часто отзывался обо мне отец.
«Зато какая лошадь! Да о такой же мечтает любой наездник!» — мысленно добавляла я про себя, никогда особо не обижаясь на слова родителя.
Брат никогда не стремился принять чью-то сторону. В моих первых воспоминаниях он запомнился как достаточно мягкий человек. Его любовь к прекрасному пробудилась из материнского наследия. С отцом они были схожи внешне как две капли воды. Матушка нередко видела в нём молодого Льва Петровича. Да только годы брали своё, меняя мальчишку не в лучшую сторону.
В юности брата больше интересовали картины и искусство, нежели решение семейных проблем. Зато в создании новых проблем он был заинтересован как ни в чём ином. Здесь даже чувство прекрасного уходило на второй план.
Мы разучились нормально разговаривать. Любая наша словесная перепалка в конечном итоге перестала в драку. В те годы я была убеждена в том, что если в порыве гнева, никто из нас не окажется в колодце с холодной водой, то это можно было назвать временным перемирием. Я ни раз оказывалась запертой на чердаке или в подвале, куда слуги заглядывала крайне редко. В отместку брат мог обнаружить в своей комнате умершую мышь, что я, забавы ради, могла повесить у него на ручку двери с внутренней стороны. Криков тогда было много, зато после этого каждый из нас старался держать дистанцию до очередного столкновения, а от того на пару дней жизнь становилась приятней.
Единственное за что я могла сказать братцу спасибо, так это за его библиотеку. Я любила отцовские книги о судебной практике, любила и собрания с приговорами и материалами дел, но больше всего я любила внешний мир. Книжные стеллажи в комнате наследника княжеского рода стали для меня окном в этот мир. Разные страны, новые блюда, вещи, которые столичные леди никогда не решатся примерить. Пусть сама себе я и не признавалась, но эти истории о неизведанном манили даже больше, чем судебные трактаты.