Протяжный скрип вновь зазвучал на всю округу, оповещая об открытии дубовой двери.
Стоило обернуться, как ко мне вплотную уже стояла знакомая девчонка. Она недовольно таращилась, оценивая мой внешний вид и растрёпанные волосы. А на лице у неё было столь устрашающее выражения, что в ту минуту даже мой отец побоялся бы ей перечить.
— И не стыдно тебе, Александра Львовна? Покинула дом без отцовского на то разрешения, так ещё и в таком виде. Я ведь просила тебя — не гневай Льва Петровича. Неужто одного наказания мало? Слава Богу, твой батюшка пока не вернулся с охоты, а то такая суматоха поднимется, не застань он тебя дома. За что же ты, дурная такая, на мою голову?
— Аришенька, ты старше меня всего на пару лет, а ощущаются они как пара десятков. Будь отец здесь, поругал бы в очередной раз. Ничего сильно не изменится. Одним наказанием больше, одним меньше, я и без того на привязи сижу.
Моя личная фрейлина с виду была весьма приятной особой, правда это было только с виду. Прямые медные волосы, собранные в высокий хвост, ярко контрастировали с почти чёрными, бездонными глазами. Чета Синицыных звала её никак иначе, как Аришей Григорьевной, я часто использовала уменьшительно-ласкательное обращение, а слуги и домашние величали просто — Арина.
—Твои шалости всему виной, Александра Львовна. Скажи спасибо, что отец запер тебя в доме, а не отправил к тётке в Сибирь. Да и разве это для тебя наказание? Ты ведь и так сутками пропадаешь в библиотеке. День и ночь среди этих пылесборников. А мне потом отчитываться за твоё поведение.
— Ариша, — мягко и даже как-то наигранно, будто дама, уставшая после обеденного променада, обратилась к ней я. — В этой жизни я чувствую себя так, словно я заперта в серебряной трубке, которую вставляют больному в горло при дифтерийном крупе. Куда уж хуже, милая? Неужто мне и свежим воздухом подышать недозволенно? А причина всех моих несчастий — ты и твой длинный язык. Или не помнишь кто рассказал отцу о моих последних приключениях?
— Я и не рассказывала! Он сам выманил правду. Вот сама попробуй утаить что-нибудь от обер-прокурора Российской Империи. Он как посмотрит на меня, так сразу в глазах темнеет и ноги подкашиваются. Господи, прости, тут хочешь али не хочешь, душу ему продашь, если уж он пожелает. Чего же тогда стоит пара слов?
— Ты всегда можешь посмотреть на него в ответ, благо взгляды у вас схожи. Просто пообещай, что в этот раз сумеешь держать язык за зубами. Я ведь всего-то вышла на веранду.
— Босая и в ночной одежде, — нарочито повторила Арина, специально заостряя на этом внимание. Вот же праведница. — Бог с тобой, на этот раз не расскажу. Я ведь всего раз сдала тебя тогда. Да и то, невольно получилось это, Александра Львовна.
На самом деле Аришенька была девушкой гордой и строптивой, лишнего слова ей лучше было не говорить и палец в рот не класть, а то откусит. С ранних лет она росла подле княжеской семьи и не боялась их осуждения, зато в обществе от её наглости не оставалось и следа. Девушкой она становилась тихой и покорной, той, кто переживает за своё лицо и репутацию. Таких растили в Смольном и Мариинском институтах. В обществе её называли завидной невестой, так ещё и с французскими корнями. Да и кавалеры всё чаще заглядывались на эту необычной красоты девчонку. Худая и высокая, с глазами на пол-лица. Я же не могла найти в ней чего-то привлекательного, но многим она казалась завораживающей. Был у фрейлины некий шарм, коим я не обладала. Может он то и пленил окружающих.
— Александра Львовна, я ведь по делу пришла. Завтра отъезд в Петербург назначен. А потому надеюсь, что ваши нескончаемые книги и бумаги, которые вы так усердно прячете в шкафу, уже собраны и разложены по сундукам? А если это не так, то я собственноручно вручу их твоему отцу для розжига костра.
Я хитро прищурилась и улыбнулась словно лиса, что смогла утащить из хозяйства упитанную несушку. Не стоило спорить с этой девчонкой. Пусть утро останется таким же светлым и не обремененным её нотациями.
Несмотря на возраст фрейлины, та была приставлена ко мне в качестве своеобразного оберега. Она должна была настраивать меня на праведный путь и не позволять вытворять шалости. Но как позднее станет известно, она нередко поддерживала все мои дурные затеи. Арина знала насколько несладко мне приходилось среди серых пейзажей Санкт-Петербурга и строгих взглядов семьи, и закрывала глаза на мелкие выходки. Она была одной из немногих, кто видел во мне подругу, а не богатую избалованную младшую дочь Синицына, а потому старалась держать рот на замке и иногда прикрывать мою дурную голову.