— Александра Львовна! Ну что за безответственность!
Мы могли долго спорить об основах подобающего поведения юной леди, но я снова потёрла замёрзшие ноги друг о друга, привлекая к ним особое внимание фрейлины. Следом за нотациями девушки, из коридора последовал громкий и властный голос.
— И чем это вы таким тут занимаетесь? Одна босая, — женщина уставилась на нас, приподняв острую бровь. — А другая в тулупе, — Арина непроизвольно запахнула накидку, в кою куталась каждый раз, когда на улице начинало холодать. — Балаган! Чем вы думаете? Лев Петрович может вернуться с минуты на минуту, а вы тут уши греете. Ей Богу, как курицы в курятнике, голосите на всю округу, — голос женщины прозвучал нарочито грозно и жёстко, но чувствовалось, что злобы в нём не было. — Что же вы затихли? Языки отсохли? А то кудахтали и кудахтали, а тут вдруг испугались. Раз всё-таки замолкли, живо в дом и за стол. Я Арину послала найти тебя, Саша, а ты с ней опять спорить удумала. Крики ваши нам перед отъездом не нужны, это примета плохая.
Мы только лишь тихо переглянулись, когда матушка вышла на веранду, вздрагивая от холода. Была у Анжелики Синицыной особенность такая — ко всем внезапным обстоятельствам приметы придумывать, чтоб избежать распрей в семье. Все домашние это знали, и со временем уже привыкли, но новые люди относились к этому весьма серьёзно, ведь влияние у Анжелики Павловны в обществе было весомое, а люди у нас уж больно суеверные. Так решила она однажды подшутить над одной жёнушкой генерала, да и сказала, что если пятки свёклой мазать, то кожа станет как французский щёлк, примета говорят такая есть. Ну а та потом две недели с красными ногами ходила, а что дальше уж было… об этом только Бог ведает.
— Вот же вы бездельницы! Ладно Шура, но ты то, а Ариша Григорьевна! Плохо она на тебя влияет, плохо. Иди живей в столовую, попроси пока горячее не выносить!
— Сию же минуту, княжна. — Аришенька вбежала в дом, приподнимая подол домашнего голубого платья, будто и позабыв, что так и не смогла как полагается отчитать меня за несобранные вещи, оставив это на совести моей матери.
За столь долгие годы отшельничества я уже успела свыкнуться со своим одиночеством. Можно назвать его моим давним другом. Пусть фрейлина всюду следовала за мной по пятам, а матушка не оставляла одну ни на минуту, но отчего-то я чувствовала себя по-настоящему одинокой. Что-то тревожило и не давало покоя. Люди окружали меня со всех сторон, но никто не стремился узнать, что творится в глубине души. Будто бы не желая впутываться в это болото, те лишь изредка кивали в ответ на мои слова, не обращая особого внимания на их смысл. Что мать, что Аришенька… Про отца вообще говорить не о чём. Он всегда и во всём предпочитал винить французские корни, доставшиеся мне по наследству от матери.
Раздумья мои были прерваны мягким касанием руки, погладившей по плечу.
— О чём задумалась, а Шурочка? Что за балаган ты тут устроила? Аришенька же за тебя переживает, ведь отец бы тебя потом отчитал за твоё непослушание. Знаешь ведь, что Ариша Григорьевна спорить с тобой не станет, она ведь у нас такая нежная. А ты над ней так издеваешься.
— И тебе доброго утра, матушка. Зато на этот балаган сбежалось пол дома. Все проснулись, и настроение у всех хорошее, — почти шёпотом ответила я. - Говорят наша летняя ссылка завтра заканчивается. Неужто отца на большее не хватило?
— Прекрати, — одёрнула меня мать. — Отец и так из-за твоих выходок весь на нервах. А тут ещё и по работе вызвали раньше положенного. Говорят, там страсти творятся в городе. Спасибо ему сказать надо, за то, что оберегает нас от всех неприятностей и гадостей этого мира. Если бы он мог, он бы поселился тут с нами, и ноги его в городе не было бы.
— Если бы мог, — я повторила её слова, отмахиваясь рукой от тёплых материнских касаний. —Мне то что, до его желаний. Я жить хочу, а не в ссылке отсиживаться. Свободы хочу, а то словно собака на цепи. А вы меня переделать пытаетесь. Мне восемнадцать лет. Когда уже что-то изменится?