Он вздохнул — и оба они почувствовали какое-то облегчение, им больше не нужно было играть в то, чего требовали древние обычаи для дел подобного рода.
— Спасибо, — сказал он так же, как и тогда, когда остановил машину.
— Сейчас ты доволен?
В темноте она, не улыбаясь, смотрела на него своими голубыми глазами.
— Почти; но разве я могу быть уверен?
Он вновь наклонился к ней, но она отвернулась и включила зажигание. Наступила глубокая ночь, и Янси начала уставать. Какой бы ни была цель сегодняшнего эксперимента, она была достигнута. Он получил то, о чем просил. Если ему понравилось, ему захочется еще, и это давало ей определенные преимущества в игре, которая, как она чувствовала, только что началась.
— Я хочу есть, — капризно сказала она. — Давай поедем куда-нибудь и поедим.
— Отлично, — с печалью в голосе согласился он. — Как раз тогда, когда мне стало так хорошо на Миссисипи.
— Как ты думаешь, я красива? — почти что жалобно спросила она, когда они откинулись на спинки сидений.
— Что за нелепый вопрос!
— Но я люблю, когда люди мне об этом говорят!
— Я как раз и собирался этим заняться, но тут ты включила мотор…
Они приехали в центр и заказали яичницу в пустынном ночном ресторане. Янси была бледна. Ночь стряхнула энергичную лень и томный колер с ее лица. Она завела разговор о Нью-Йорке и слушала его рассказы до тех пор, пока он не стал начинать каждое предложение с «Ну, ладно, смотри, вот ты…».
После ужина они поехали домой. Скотт помог ей поставить машину в небольшой гараж, и прямо перед входной дверью она позволила ему поцеловать себя еще раз. А затем ушла в дом.
Большая гостиная, занимавшая практически всю ширину маленького дома, освещалась лишь красными отблесками умирающего в камине огня — уходя из дома, Янси растопила камин, и дрова прогорели. Она взяла полено из ящика и бросила его на тлеющие угли, а затем вздрогнула, услышав голос из полумрака, в который была погружена дальняя часть комнаты:
— Уже дома?
Это был голос отца, не вполне еще трезвый, но уже вполне сознательный и вежливый.
— Да. Ездила кататься, — коротко ответила она, сев на плетеный стул у огня. — И еще поужинали в городе.
— Понятно…
Отец пересел на стул, поближе к огню, уселся поудобнее и вздохнул. Наблюдая за ним краешком глаза — потому что она решила вести себя с подобающей случаю холодностью, — Янси заметила, что за прошедшие два часа к отцу полностью вернулось его обычное достоинство. Его седеющие волосы были лишь слегка примяты; на красивом лице вновь появился легкий румянец. И лишь по его все еще красным глазам можно было догадаться о недавнем загуле.
— Хорошо провела время?
— А почему это тебя вдруг стало интересовать? — грубо ответила она.
— А почему это не должно меня интересовать?
— Мне показалось, что в начале вечера тебя это не слишком заботило! Я попросила тебя подвезти людей до дома, а ты не смог повести свою собственную машину!
— Черт возьми, это я-то не смог?! — запротестовал он. — Да я вполне смог бы участвовать хоть в гонках на… аране, нет — на арене! Это миссис Роджерс настояла на том, чтобы машину вел ее юный обожатель, и что я мог поделать?
— Это вовсе не ее юный обожатель! — резко ответила Янси. Из ее голоса исчезли все признаки томности. — Ей столько же лет, сколько и тебе. Это ее племянница! Я хотела сказать, племянник, конечно!
— Прошу прощения!
— Думаю, тебе еще надо бы извиниться передо мной!
Неожиданно она обнаружила, что больше не держит на него зла. Больше того — ей стало его жаль; ей пришло в голову, что просьба подвезти миссис Роджерс была явным покушением на его личную свободу. Тем не менее, дисциплина — прежде всего; впереди было еще много субботних вечеров.
— Я слушаю! — продолжила она.
— Прости меня, Янси.
— Очень хорошо. Прощаю, — чопорно ответила она.
— Ну что еще мне сделать, чтобы ты меня простила? Скажи же!
Ее голубые глаза сузились. У нее появилась надежда — но она едва осмеливалась себе в этом признаться! — надежда на то, что он поедет с ней в Нью-Йорк.
— Давай подумаем, — сказал он. — Сейчас ноябрь, не так ли? Какое сегодня число?
— Двадцать третье.
— Ну, тогда вот что…
Он задумчиво соединил кончики пальцев.
— Я сделаю тебе подарок! Всю осень я говорил, что ты поедешь в Нью-Йорк, но дела у меня шли плохо.
Она с трудом сдержала улыбку — как будто дела имели для него в жизни хоть какое-нибудь значение!