Она посмотрела на часы и увидела, что было три часа дня. Скотт Кимберли должен был уже позвонить, или, по крайней мере, оставить ей записку. Но он, конечно, мог быть занят — мог быть в клубе, неуверенно подумала она, или мог покупать новый галстук… Он наверняка позвонит в четыре!
Янси прекрасно знала, что ей нужно действовать быстро. Она подсчитала, что сто пятьдесят долларов при условии их разумной траты могут обеспечить ее существование в течение двух недель, но не более того. Призрак неудачи, страх, что по окончании этого срока она окажется без друзей и без гроша в кармане, еще не начал беспокоить ее.
Уже не в первый раз она для развлечения, или чтобы получить желанное приглашение, или просто из любопытства, обдуманно пленяла мужчину; но впервые вся ее жизнь полностью зависела от исхода этого дела, и впервые на нее давили нужда и отчаяние.
Ее самыми сильными козырями всегда были ее происхождение и воспитание; всем своим поклонникам она казалась популярной, желанной и счастливой. И именно такое впечатление она и должна была создать теперь — и практически из ничего. Скотту нужно было каким-то образом дать понять, что добрая половина Нью-Йорка находится у ее ног.
В четыре часа она пошла к Парк-авеню, где светило солнце; февральский день был свеж и пах весной, а улицу наполняли высокие дома ее мечты, излучая белизну. Здесь она должна жить, имея расписание удовольствий на каждый день. В этих нарядных, «без-приглашения-не-входить», магазинах она должна бывать каждое утро, приобретая и приобретая, беззаботно и без всяких мыслей о дороговизне; в этих ресторанах она должна завтракать в полдень, в компании других модно одетых дам, излучая аромат орхидей — или же с миниатюрным померанцем в своих ухоженных руках.
Летом — ну, что ж, она будет уезжать в свой безупречный домик в Такседо, стоящий на недосягаемой высоте, откуда она и будет спускаться, чтобы посещать мир приемов и балов, скачек и поло. В перерывах между таймами игроки будут собираться вокруг нее, все в белых шлемах и костюмах, у всех — обожание во взорах, и когда она в вихре удовольствий будет мчаться к какому-нибудь новому наслаждению, за ней будут следить множество бессильно-ревнивых женских глаз.
Каждые два года они будут, разумеется, ездить за границу. Она начала строить планы типичного года: несколько месяцев провести здесь, несколько — там, до тех пор, пока она — и Скотт Кимберли, скорее всего, — не станут слишком хорошо знать все эти места, перемещаясь вместе с малейшими колебаниями барометра моды из деревни в город, от пальм к соснам.
У нее было две недели, не более, чтобы занять место в обществе. В экстазе решительности она высоко подняла голову и посмотрела на самый большой белый небоскреб.
«Это будет восхитительно!» — подумала она.
Практически впервые в жизни слова, выражавшие блеснувшую в ее глазах веру в чудо, не прозвучали преувеличением.
Около пяти она торопливо вернулась в отель и лихорадочно осведомилась у стойки, не звонил ли ей кто-нибудь по телефону. К ее глубокому разочарованию, для нее ничего не было… А через минуту в номере зазвонил телефон.
— Это Скотт Кимберли!
В ее сердце громко прозвучал призыв к битве.
— О, привет!
Ее тон подразумевал, что она уже почти забыла, кто это такой. Она говорила не холодно, но преувеличенно вежливо.
Ответив на неизбежный вопрос о том, как она доехала, она внезапно покраснела. Ведь прямо сейчас, из олицетворения всех богачей и вожделенных удовольствий, перед ней, пусть и по телефону, материализовался мужской голос, и ее уверенность в своих силах удвоилась. Голоса мужчин всегда оставались голосами мужчин. Ими можно было управлять; из них можно было извлекать поющие слоги, которые потом, по здравом рассуждении, не получали никакого логического объяснения у тех, кто эти слоги произносил. Голоса мужчин могли по ее желанию наполняться печалью, нежностью или отчаянием. Она почувствовала надежду. Мягкая глина была готова и ждала лишь прикосновения ее рук.
— Давай поужинаем сегодня вечером? — предложил Скотт.
«Ну-у-у, — только не сегодня», — подумала она; сегодня пусть он лучше о ней помечтает.
— Сегодня я, кажется, не смогу, — ответила она. — Я приглашена на ужин и в театр. Очень жаль.
Но в ее голосе не было сожаления; голос звучал всего лишь вежливо. Затем, как будто ей в голову только что пришла удачная мысль, как она может выкроить из своего плотного графика свиданий немного времени и для него: