Всхлипывая, как ребенок, она вышла из магазина. На улице она почувствовала, что помощи ей ждать неоткуда. Разве могла она хоть что-нибудь доказать? Было уже шесть вечера; все магазины закрывались как раз в это время. Кто бы ни взял эту банкноту, он наверняка уже будет дома, пока приедет полиция — и вообще, с чего это нью-йоркские полицейские должны ей верить?
В отчаянии она вернулась в «Ритц» и безо всякой надежды, чисто механически, обыскала весь номер. Конечно, она не нашла никаких купюр. Она знала, что там и не могло ничего найтись. Она посчитала все оставшиеся у нее деньги и выяснила, что теперь у нее всего пятьдесят один доллар и тридцать центов. Позвонив управляющему отеля, она попросила принести счет немедленно, но рассчитать ее завтра, в полдень — ей было страшно даже подумать о том, чтобы сию же минуту оставить отель.
Она ждала в своей комнате, не осмеливаясь заказать даже стакан воды. Затем зазвонил телефон, и она услышала бодрый, отдававший металлом, голос клерка:
— Мисс Боуман?
— Да.
— Вы должны нам, включая и сегодняшнюю ночь, ровно пятьдесят один доллар и двадцать центов.
— Пятьдесят один двадцать? — ее голос дрогнул.
— Да, мэм.
— Благодарю вас.
Не дыша, она в ужасе застыла у телефона, не в силах даже заплакать. У нее осталось всего десять центов!
Пятница. Она почти не спала. Под глазами у нее появились черные круги, и даже горячая ванна вместе с последовавшей за ней холодной не смогли пробудить ее от навалившегося на нее состояния, похожего на летаргический сон. До сих пор она никогда не думала, что такое оказаться без единого цента в Нью-Йорке; вся ее решительность и воля к борьбе исчезли вместе с последней банкнотой. Теперь уже никто не мог ей помочь — она должна была достичь своей цели сегодня или никогда.
Со Скоттом она встречалась за чаем в «Плазе». Она задумалась — а не была ли его вчерашняя дневная холодность лишь плодом ее воображения? Или это и правда была холодность? В первый раз за несколько дней ей не пришлось прилагать никаких усилий, чтобы удерживать разговор в чисто светских рамках. А вдруг он решил, что все его попытки не приведут ни к чему — что она слишком взбалмошна, слишком легкомысленна? Сотни следовавших из этого выводов терзали ее все то утро — ужасное утро. Единственным проблеском в окутавших ее тучах стало приобретение десятицентовой булочки в кондитерской.
Это была ее первая трапеза за двадцать часов, но она почти бессознательно притворилась, что просто развлекается тем, что покупает всего одну маленькую булочку. Она даже попросила продавца показать ей поближе виноград, но, бросив на него оценивающий — и голодный — взгляд, заявила, что, пожалуй, не станет его покупать. Он недостаточно спелый, сказала она. В лавке было полно хорошо одетых, благополучного вида женщин, которые, соединив большой и указательный пальцы и протянув руки, щупали хлеб, проверяя его на свежесть. Янси очень хотелось попросить кого-нибудь из них купить ей кисточку винограда. Но вместо этого она вернулась в отель и съела булочку.
В четыре часа она обнаружила, что думает исключительно о сэндвичах, которые будут подавать к чаю, а вовсе не о том, что во время этого чая должно было случиться. Медленно двинувшись по Пятой авеню к «Плазе», она внезапно почувствовала слабость — и тотчас же заставила себя сделать несколько глубоких вдохов, чтобы не упасть в обморок. В голове у нее завертелась смутная мысль о пунктах раздачи бесплатной еды для бездомных. Именно туда надо идти в таких ситуациях — но где они находятся? Как их отыскать? Она подумала, что в телефонной книге это, наверное, на букву «П», — а может, на «Н»: «Нью-йоркский пункт раздачи еды бездомным».
Она вышла к «Плазе». Фигура Скотта, уже ждавшего ее в переполненном холле, была олицетворением солидности и надежды.
— Пойдем скорее! — воскликнула она, вымученно улыбнувшись. — Я ужасно себя чувствую и хочу чаю!
Она съела сэндвич, немного шоколадного мороженого и шесть бисквитов. Она могла бы съесть много больше, но не осмелилась. Печальные последствия ее голода были кое-как ликвидированы, и сейчас она должна была повернуться лицом к тихой гавани и вступить в решительную схватку за жизнь, олицетворением которой для нее являлся красивый молодой человек, сидевший напротив нее и наблюдавший за ней с выражением, значения которого ей никак не удавалось понять.
У нее никак не выходило придать своему голосу то звучание, тот тон — утонченно-коварный, нежный и всепроникающий, — который она обычно использовала в таких случаях.