— Послушай! — быстро проговорила она. — Я хочу, чтобы ты назвал мне свое имя.
— Нет!
— Пожалуйста! — взмолилась она. — Я завтра уезжаю.
Он ничего не ответил.
— Я не хочу, чтобы ты меня забыл, — сказала она. — Меня зовут…
— Я никогда тебя не забуду. Обещаю, что буду помнить тебя всегда. Кого бы я ни полюбил, я буду сравнивать ее с тобой, с моей первой любовью. И пока я жив, ты всегда будешь в моем сердце — такой же свежей и яркой, какой я вижу тебя сейчас.
— Хочу, чтобы ты всегда помнил, — судорожно пробормотала она. — Ах, для меня это значило гораздо больше, чем для тебя, — много, много больше…
Она встала так близко к нему, что он почувствовал у себя на лице ее теплое юное дыхание. Они опять потянулись друг к другу. Он крепко сжал ее руки — ему показалось, что сейчас нужно именно это, — и поцеловал ее в губы. Это был правильный поцелуй, подумал он, романтический поцелуй — и не мало, и не слишком много. Но в нем таилось нечто вроде обещания других поцелуев, которые могли бы быть, и с легким замиранием сердца он услышал подплывшую к яхте шлюпку — ему стало ясно, что вернулись ее родные. Вечер окончился.
«Это лишь начало, — сказал он себе. — Вся моя жизнь будет, как сегодняшняя ночь».
Она что-то резко произнесла тихим голосом, и он с напряжением прислушался.
— Ты должен запомнить одно: я замужем! Уже три месяца. Об этой ошибке я и думала, когда Луна принесла тебя сюда. Сейчас ты все поймешь.
Она замолчала, когда шлюпка ударилась о трап и из темноты донесся мужской голос:
— Это ты, дорогая?
— Да.
— А что это тут за шлюпка пришвартована?
— Один из гостей миссис Джексон приплыл сюда по ошибке, и я попросила его остаться на часок и составить мне компанию.
Через мгновение над палубой появились седые тонкие волосы и усталое лицо мужчины лет шестидесяти. И только тогда Вэл с опозданием понял и осознал, как сильно влюбился.
Когда в мае окончился сезон на Ривьере, Ростовы и все остальные русские закрыли свои виллы и уехали на лето к северу. До их возвращения заперли на замок русскую православную церковь, а также винные погреба с самыми редкими винами; убрали даже изысканный свет весенней Луны — чтобы не тратить его, так сказать, зря.
«Вернемся на следующий год», — повторяли они как само собой разумеющееся. Но это было преждевременно — потому что больше они никогда не вернулись. Те немногие, пробившиеся на юг спустя пять трагических лет, считали за счастье, если получалось устроиться на работу горничными или камердинерами в те самые лучшие отели, где они когда-то сами снимали номера. Многие из них были, конечно, убиты на войне или во время революции; многие кончили тем, что превратились в нахлебников или мелких мошенников в европейских столицах, и немало их покончило с жизнью, просто оцепенев от отчаяния.
Когда в 1917 году рухнуло правительство Керенского, Вэл служил в чине лейтенанта на Восточном фронте, отчаянно пытаясь добиться повиновения от своих солдат даже тогда, когда от власти уже и следа не осталось. Он все еще пытался воевать, когда в одно дождливое утро князь Поль Ростов вместе с женой расстались со своими жизнями во искупление ошибок династии Романовых; вызывавший зависть жизненный путь дочери Морриса Хэзилтона окончился в городе, напоминавшем бойню даже больше, чем Чикаго в 1892 году.
После этого Вэл воевал за «белых» в армии Деникина, пока не понял, что участвует в пустой комедии и что славные времена Российской империи ушли навсегда. Он уехал во Францию, и тут столкнулся лицом к лицу с одной изумительной проблемой — оказалось, что для сохранения единства души и тела нужно что-то делать.
Естественно, он стал думать о том, чтобы уехать в Америку. Две полузабытые тетки, с которыми мама поссорилась много лет назад, по-прежнему проживали там в относительном изобилии. Но эта идея вызвала у него отторжение из-за внушенных матерью предрассудков, да и денег на проезд у него не было. Пока в России не случится контрреволюция и к нему не вернется былая собственность Ростовых, ему придется как-то выживать во Франции.
И он поехал в маленький город, который так хорошо знал. Вэл поехал в Канны. Последние двести франков были потрачены на билет «третьего класса», а по прибытии он передал свой фрак некоему любезному господину, занимавшемуся подобными вещами, и получил взамен деньги на еду и проживание. Потом он пожалел, что продал фрак, потому что с ним ему было бы легче устроиться официантом. Но вместо этого Вэл устроился таксистом, что было ничуть не хуже — точнее, так же плохо.