Иногда он возил американцев, подыскивавших виллы для отдыха, и когда переднее стекло автомобиля поднималось, из салона до него доносились любопытные обрывки разговоров:
«…говорили, этот парень — русский князь… Тс-с-с! …Нет, вот этот, перед нами! …Тише, Эстер!» — далее следовало приглушенное хихиканье.
Когда машина останавливалась, пассажиры медленно обходили ее, чтобы взглянуть на водителя поближе. Поначалу ему было отчаянно грустно, когда это были девушки, но через некоторое время ему стало все равно. Однажды веселый пьяненький американец спросил у него, правда ли он князь, и пригласил его пообедать, а в другой раз пожилая дама, вылезая из такси, схватила его за руку, сильно ее пожала и сунула в ладонь стофранковую банкноту.
— Вот, Флоренс, теперь буду рассказывать дома, как пожала руку настоящему русскому князю!
Пьяненький американец, пригласивший его пообедать, сначала решил, что Вэл был сыном самого царя, и пришлось ему объяснять, что в России титул князя — просто что-то вроде британского «титула учтивости». Но он очень удивился, что такая личность, как князь Ростов, даже не пытается заработать и «сделать настоящие деньги».
— Это Европа, — угрюмо сказал Вэл. — Тут деньги не делают. Тут они наследуются, или медленно копятся долгие годы, и поколения через три семья сможет даже перейти в класс повыше.
— А вы придумайте, что нужно людям, как это принято у нас!
— Ну, в Америке больше и денег, и желаний. А тут все, что нужно людям, давным-давно придумано.
Но через год, с помощью одного молодого англичанина, с которым он играл в теннис до войны, Вэлу удалось устроиться в каннское отделение Английского банка. Он пересылал почту, покупал билеты на поезда и организовывал поездки для вечно спешащих любителей достопримечательностей. Иногда в его окошко заглядывало знакомое лицо; если Вэла узнавали, он обменивался рукопожатием, а если нет — просто молчал. Через два года уже никто не обращал внимания на бывшего князя, потому что русские стали историей — блеск и великолепие Ростовых и их друзей были забыты.
Он мало общался с людьми. Вечерами гулял по набережной, медленно выпивал бокал пива в кафе и ложился спать пораньше. Его редко куда-нибудь приглашали, потому что все считали, что его грустное и сосредоточенное лицо нагоняет тоску, — да он и сам никаких приглашений не принимал. Теперь он носил дешевые французские костюмы, а не дорогие твидовые или шерстяные, которые отец заказывал в Англии. Что касается женщин — он вообще ни с кем не был знаком. Из множества вещей, в которых Вэл был уверен в семнадцать лет, больше всего он был убежден в том, что вся его жизнь будет преисполнена романтики. Теперь, спустя восемь лет, он знал, что этому сбыться не суждено. По тем или иным причинам у него никогда не хватало времени на любовь — война, революция и бедность всегда мешали его замершему в ожидании сердцу. Родники чувств, впервые забившие в тот апрельский вечер, иссякли почти сразу, превратившись в слабый ручеек.
Его счастливая юность кончилась, толком даже не начавшись. Он заметил, что стал старше и слабее, и все больше и больше живет воспоминаниями о своем прекрасном детстве. Со временем он превратился в посмешище — например, когда вытаскивал из кармана старинные фамильные часы и демонстрировал их веселым юным коллегам, рассказывая истории из жизни семейства Ростовых, а те его выслушивали и весело между собой перемигивались.
Эти унылые мысли крутились у него в голове одним апрельским вечером в 1922 году; он гулял у моря и смотрел на неизменное волшебство просыпающихся ночных фонарей. Волшебство это было уже не для него, но оно все же было, и почему-то Вэл этому радовался. Завтра он уезжает в отпуск, в дешевый отель дальше по побережью, где можно будет купаться, отдыхать и читать; затем он вернется обратно и снова начнет работать. Каждую весну, вот уже три года подряд, он брал отпуск в последние две недели апреля — может быть, потому, что именно в эти дни ему больше всего хотелось предаться воспоминаниям. Именно в апреле под романтической Луной случилась кульминация того, чему было суждено стать лучшей частью его жизни. И это священно — ведь вышло так, что то, что мыслилось как посвящение и начало, на самом деле оказалось концом.
Он остановился у кафе «Иностранец» и миг спустя, повинуясь какому-то импульсу, перешел на другую сторону улицы и медленно пошел к морю. В бухте стояло на якоре с дюжину яхт, уже окрасившихся вечерним серебром. Он видел их днем, прочитал все буквы названий на их кормах — так, по привычке. Он уже три года так делал, и взгляд блуждал почти автоматически.