После ужина тот уголок ресторана «Колония», где они сидели, постепенно очистился от тех, кто зашел перекусить после театра, и они почувствовали себя наедине друг с другом. Лица их стали серьезными, голоса зазвучали тише.
— Я не видел тебя целых пять месяцев. — Он задумчиво посмотрел на свои руки. — Во мне ничего не поменялось, Дженни. Я по-прежнему люблю тебя всем своим сердцем. Я люблю в тебе буквально все: и твои глаза, и твои недостатки, и твой образ мыслей. Единственное, чего я хочу, — это чтобы ты была счастлива!
— Знаю, — прошептала она. — Черт возьми, знаю!
— Я не знаю, чувствуешь ли ты по отношению ко мне, как и раньше, всего лишь восхищение? Если ты выйдешь за меня, то мне кажется, что со временем появятся и другие чувства; ты и глазом не успеешь моргнуть, как они появятся! И тогда то, что ты назвала «замиранием сердца», вызовет у тебя лишь улыбку, потому что настоящей жизнью, Дженни, живут не мальчишки и девчонки; настоящая жизнь — для мужчин и женщин.
— Джейкоб, — прошептала она, — можешь мне больше ничего не объяснять. Я это все уже знаю.
Он впервые посмотрел ей прямо в глаза.
— Что ты хочешь этим сказать? Что ты знаешь?
— Я знаю все, о чем ты говоришь! Ах, это ужасно! Джейкоб, послушай меня! Я хочу тебе обо всем рассказать. Слушай меня, милый, и не перебивай. Только не смотри на меня. Слушай же, Джейкоб: я влюбилась!
— Что? — с непонимающим видом переспросил он.
— Я влюбилась! Вот что я хотела тебе сказать, когда сказала, что знаю… Что все эти замирания сердца — это глупость!
— Ты хочешь сказать, что влюбилась в меня?
— Нет.
Ужасающее слово зависло в пространстве между ними, танцуя и вибрируя над столом: «Нет… Нет… Нет!»
— Ах, это просто ужасно! — воскликнула она. — Я влюбилась в мужчину, с которым познакомилась на съемках этим летом. Я не хотела… Я пыталась не влюбляться… Но как только мы приехали на место, я сразу же поняла, что влюблена, и ничего от моего желания не зависит! Я написала тебе письмо, чтобы ты приехал, но я его не отправила, и так я там и сходила по нему с ума, не осмеливаясь с ним даже заговорить, и каждый вечер я засыпала в слезах.
— Он актер? — спросил Джейкоб чужим глухим голосом. — Тот самый, Раффино?
— Ах, нет, нет, нет! Подожди, я сейчас тебе все расскажу. Это длилось три недели, и мне хотелось себя убить, Джейк! Жизнь без него казалась мне лишенной смысла. А однажды вечером мы случайно оказались с ним в машине наедине, и он застал меня врасплох, и мне пришлось признаться, что я его люблю. А он знал… Разве мог он этого не знать?
— И это чувство… Просто нахлынуло на тебя… — размеренно произнес Джейкоб. — Понимаю.
— Ах, я так и знала, что ты поймешь, Джейк! Ты все понимаешь. Ты — самый лучший на свете, Джейк, мне ли этого не знать?
— Ты выйдешь за него замуж?
Она медленно кивнула головой.
— Я сказала, что мне сначала нужно съездить на восток и поговорить с тобой. — По мере того, как проходил ее страх, его горе становилось для нее все более очевидным, и на глазах у нее показались слезы. — Джейк, такое случается лишь раз в жизни! Вот что крутилось у меня в голове все то время, пока я старалась с ним даже не разговаривать — и, если ты упустишь этот шанс, он ведь больше никогда тебе не выпадет, и зачем тогда вообще жить? Он — режиссер, и он чувствовал то же, что и я!
— Я понимаю.
И как когда-то, она вновь коснулась его взглядом, словно руками.
— Ах, Джейк!
Она вдруг произнесла его имя нараспев, с сочувствием и пониманием, и тем самым смягчила постигший его только что удар. Джейкоб смог стиснуть зубы и постарался скрыть свое горе за маской иронии. Он попросил счет. Казалось, что прошел целый час, прежде чем они оказались в такси, которое повезло их в отель «Плаза».
Она прильнула к нему.
— Ах, Джейк, скажи мне, что все хорошо! Скажи мне, что ты меня понимаешь! Милый Джейк, мой лучший, мой единственный друг, скажи мне, что ты меня понимаешь!
— Конечно, понимаю, Дженни, — его рука механически погладила ее по спине.
— Ах, Джейк, тебе, должно быть, сейчас очень плохо, да?
— Переживу.
— Ах, Джейк!
Они подъехали к отелю. Перед тем, как выйти из машины, Дженни посмотрелась в зеркальце из косметички и подняла воротник мехового манто. В вестибюле гостиницы Джейкоб то и дело на кого-то натыкался, всякий раз произнося напряженным и неуверенным голосом: «Прошу прощения». Двери лифта были открыты. Дженни, выглядевшая смущенной и печальной, вошла в кабину и, беспомощно сжав кулачки, протянула руки к Джейкобу.