Он слегка поежился, когда Шопетт принялась горько всхлипывать, но больше ничего не сказал. У него начала вырисовываться смутная идея.
— Слушайте, Марстон, вы ведь умеете плавать? — нахмурившись, спросил Визе.
— Да, но Шопетт не умеет.
— Я имел в виду не это; я тоже не умею. Если вы умеете, то сможете доплыть до берега и вызвать спасателей — чтобы за нами прислали лодку.
Генри посмотрел на темный удаляющийся берег.
— Слишком далеко, — сказал он.
— Но можно попробовать! — сказала Шопетт.
Генри покачал головой.
— Слишком рискованно. Кроме того, слишком мало шансов, что лодку найдут в темноте.
Маяк остался далеко позади по левому борту, за пределом слышимости. Еще один маяк, уже последний, смутно вырисовывался в полумиле от них.
— Мы сможем доплыть до Франции, как знаменитый Гербальдт, — заметил Генри. — Но мы тогда, конечно, окажемся в эмиграции — и Визе это не понравится — верно, Визе?
Визе, яростно возившийся с двигателем, посмотрел на Генри.
— Попробуйте-ка вы, вдруг у вас получится? — сказал он ему.
— Я совсем не разбираюсь в механизмах, — ответил Генри. — Кроме того, хочу вам сказать, что единственный выход в данной ситуации целиком и полностью зависит от меня. Но как только я вспоминаю, что вы оба оказались такими подлыми, что собирались использовать этот документ и получить с его помощью детей, — у меня тут же пропадает желание жить дальше. Мы все потерпели неудачу в жизни: я — как глава семьи, Шопетт — как жена и мать, а вы, Визе, — как человек, в котором нет ничего человеческого. И просто замечательно, что мы все уйдем из жизни вместе!
— Не время для речей, Марстон!
— О, нет, я считаю, что время сейчас как раз подходящее! Как насчет еще одного панегирика на тему «деньги — это сила»?
Шопетт неподвижно сидела на носу лодки; Визе стоял над двигателем, нервно покусывая губы.
— Кажется, мы пройдем довольно далеко от этого маяка.
Ему в голову неожиданно пришла идея.
— А вы могли бы до него доплыть, Марстон?
— Конечно, мог бы! — воскликнула Шопетт.
Генри посмотрел, оценивая расстояние.
— Да, могу. Но я не поплыву.
— Ты должен!
И он вновь размяк, услышав плач Шопетт; и тут же понял, что время пришло.
— Все зависит от исхода одного небольшого дельца, — быстро сказал он. — Визе, у вас есть с собой «вечное перо»?
— Да. Для чего оно вам?
— Если вы собственноручно напишете и подпишете пару сотен слов под мою диктовку, я поплыву к маяку и постараюсь вам помочь. Если вы этого не сделаете — и да поможет мне Бог! — мы просто продолжим дрейф в океан. Кроме того, советую решать побыстрее!
— Да все что угодно! — резко запричитала Шопетт. — Делай, что он говорит, Чарльз; он никогда не говорит просто так! Прошу тебя, решайся скорее!
— Я сделаю то, что вы хотите, — голос Визе дрогнул. — Только, ради Бога, отправляйтесь в путь! Что вам нужно? Соглашение об опеке? Я даю вам свое слово чести…
— Сейчас не время для шуток, — резко оборвал его Генри. — Возьмите вот этот лист и пишите.
Две страницы, которые Визе написал под диктовку Генри, содержали отказ от всех прав на детей для него и Шопетт «отныне и навеки». Когда они дрожащими руками подписали бумаги, Визе воскликнул:
— А сейчас, ради Бога, плывите — пока еще не слишком поздно!
— Осталась самая малость. Отдайте мне заключение врача.
— У меня нет его с собой!
— Вы лжете.
Визе достал бумагу из кармана.
— Напишите прямо под текстом, сколько вы за это заплатили, и подпишитесь.
Через минуту, раздевшись до нижнего белья, со свешивающимся с шеи промасленным пакетом из-под табака, в котором лежали бумаги, Генри нырнул в воду с борта лодки и поплыл к маяку.
Поначалу вода показалась холодной, но потихоньку он согрелся — словно попал в объятия друга, и шелест волн казался ему ободряющим. Он никогда еще не плавал так далеко. К тому же тело его сейчас не было тренированным — он только что приехал из города; но волны счастья, захлестывавшего его изнутри, поддерживали его на плаву. Он был в безопасности, он был свободен! Каждая клеточка тела становилась сильнее, зная, что теперь двум его сыновьям, спящим сейчас в отеле, не грозит то, чего он боялся больше всего на свете. Оказавшись вдали от родины, Шопетт из американской жизни восприняла лишь то, что потакало ее врожденному эгоизму. И если бы она была защищена решением суда, под прикрытием нелепой американской смеси из континентальных законов морали и индейских табу ей было бы позволено наложить руку на его сыновей, и он потерял бы их навсегда.