Слегка презрительный тон и насмешливая ревность скрывали все более растущее равнодушие, которое было ему очевидно. В былые времена пристальный взгляд Элен сопровождал каждое движение, стоило ему лишь пригласить на танец другую женщину…
— Мое внимание — всего лишь профессиональная обязанность, — ответил он. — Эти уроки все лето приносят по три сотни в месяц. И если бы я не тренировал других женщин, как бы я поехал в Бостон на следующей неделе смотреть твою игру?
— И ты увидишь мою победу! — объявила Элен. — Знаешь это?
— Естественно, ничего иного и не желаю! — машинально ответил Стюарт. Но его покоробило от совершенно ненужного вызова в ее тоне, и он вдруг подумал, а правда ли ему не все равно, выиграет она или проиграет?
В то же мгновение настроение Элен изменилось, и она на миг увидела ситуацию в ее истинном свете: она могла участвовать в турнирах любителей, а Стюарт — нет, и все новые кубки в стойке теперь были только ее, и ради насущного заработка он отказался от своей горячей любви к настоящему спорту, которая составляла всю его жизнь.
— Ах, Стюарт, мне так тебя жаль! — В глазах у нее стояли слезы. — Как ужасно, что ты не можешь делать то, что так любишь, а я могу! Может, не стоит мне играть этим летом?
— Глупости! — сказал он. — Не дома же тебе сидеть, сложа руки?!
За это она и ухватилась:
— Такого ты мне, конечно, не позволишь. Так уж вышло, что я хорошо играю, ничего тут не поделать. Это ведь ты научил меня практически всему, что я умею! Но как бы я хотела тебе хоть чем-то помочь…
— Просто никогда не забывай, что я — твой самый лучший друг. А ты иногда ведешь себя так, словно мы с тобой соперники.
Она умолкла, разозлившись, что он сказал чистую правду, и не желая отступать ни на йоту; но ее тут же захлестнула волна воспоминаний, и Элен стала думать о том, каким храбрым он всегда был — всю свою заполненную вечными поисками заработка, словно склеенную из кусочков, жизнь; она подошла к нему и обняла мужа.
— Милый, милый мой! Все еще наладится. Вот увидишь!
На следующей неделе Элен выиграла в финале турнира в Бостоне. Стюарт, находившийся в общей толпе, очень ею гордился. Он надеялся, что это реальное достижение вместо того, чтобы стать новой пищей ее самомнению, упростит отношения между ними. Он ненавидел конфликт, выросший на почве их желания достигать совершенств в одной и той же области и завоевывать трофеи в одном и том же жизненном поле.
После игры он пошел за ней к зданию клуба; он радовался и слегка ревновал к клубившейся вокруг нее, вилявшей хвостами стае. В клуб вошел одним из последних, и к нему тут же пристал один из распорядителей.
— Столы для профессионалов на первом этаже, прошу вас! — сказал ему человек.
— Все в порядке! Я Олдхорн.
Он двинулся дальше, но распорядитель преградил ему дорогу.
— Простите, сэр! Я в курсе, что миссис Олдхорн участница турнира, но у меня указания отправлять профессиональных игроков на первый этаж, а вы ведь, как я понимаю, профессиональный игрок?
— Но послушайте… — начал Стюарт, дико разозлившись, и тут же умолк; все вокруг уже прислушивались. — Ладно, ничего страшного, — угрюмо произнес он и развернулся.
И этот случай мучительно отложился у него в памяти; это и был решающий фактор, который заставил Стюарта принять важное решение несколько недель спустя. Он уже давно подумывал вступить добровольцем в канадскую военную авиацию, чтобы служить во Франции. Он был уверен, что его отсутствие практически никак не скажется на жизни Элен и детей; и вот, после встречи с друзьями, которых тоже переполняло нетерпение 1915 года, дело неожиданно решилось. Но он не думал, что произведет такое впечатление на Элен: она не то чтобы огорчилась или встревожилась, а скорее почувствовала себя так, словно ее перехитрили.
— Но ты ведь мог мне сказать! — сетовала она. — Ты меня просто дразнишь! Просто берешь и уходишь, без всякого предупреждения!
И вновь Элен узрела его в качестве блестящего и нестерпимо ослепительного героя, и ее душа перед ним содрогнулась, как при их первой встрече. Он был воином; мир для него казался лишь передышкой между войнами, и этот мир его разрушал. Его манила лучшая на свете игра… И ей нечего было сказать, не отбросив всю разумность их жизненного пути.
— Вот это как раз по мне, — уверенно произнес он, даже помолодев на вид от возбуждения. — А еще несколько лет такой жизни, и я просто загнусь, и начну пить! Как-то так получилось, что я утратил твое уважение, а мне оно необходимо, даже если я буду от тебя далеко.