— Уже не боюсь, — ответила она и честно добавила: — Раз уж вы уезжаете.
Он пошел к двери. Сегодня он выглядел особенно усталым — казалось, что он едва может двигаться.
— За ваш дом и семью теперь отвечаете вы, — раздался усталый шепот. — И если здесь будет свет и блеск, то это будет ваш свет и блеск; если здесь будет радость, то лишь потому, что так захотите вы. Удовольствия могут появляться в вашей жизни, но вы больше никогда не должны их специально искать. Теперь ваш черед поддерживать огонь в очаге.
— Останьтесь еще ненадолго? — предложила Луэлла.
— Время вышло, — его голос стал таким тихим, что она едва различала слова. — Но запомните, что бы ни случилось — я всегда смогу вам помочь, если только здесь можно помочь. Я ничего не обещаю.
Он открыл дверь. Теперь она должна была узнать то, что хотела узнать больше всего на свете, пока еще не поздно.
— Что вы со мной сделали? — воскликнула она. — Почему я не печалюсь о Чаке — и вообще ни о чем не жалею? Скажите же мне, я ведь уже почти вижу, но не могу разглядеть… Пока вы не ушли — скажите мне, кто вы такой?
— Кто я такой?!
Его поношенный костюм замер в дверях. Его круглое, бледное лицо вдруг разделилось на два, на дюжину, на двадцать лиц — все разные, но в то же время похожие, печальные, счастливые, трагические, равнодушные, покорные — пока шесть десятков докторов Мунов не выстроились в ряд, как цепочка отражений, как месяцы жизни, уходящие в прошлое.
— Кто я такой? — повторил он. — Я — пять лет!
Дверь закрылась.
В шесть вечера Чарльз Хэмпл пришел домой, и, как обычно, Луэлла встретила его в холле. Если не считать мертвенно-бледных волос, внешне за два года болезни он не изменился. Сама же Луэлла изменилась более заметно — ее фигура стала плотнее, а глаза окружили морщинки, которые так и остались с того самого вечера в 1921 году, когда умер Чак. Но в свои двадцать восемь она была все еще красива, и на ее лице читалась сердечность повидавшего жизнь человека, как будто несчастье лишь едва коснулось его, а затем поспешило прочь.
— Сегодня к нам заедут Ида с мужем, — сказала она. — У меня есть билеты в театр, но если ты устал, можно не ходить.
— Давай сходим.
Она посмотрела на него.
— Ты ведь не хочешь!
— Я хочу!
— Ладно, посмотрим, как ты себя будешь чувствовать после ужина.
Он обнял ее. Они вместе вошли в детскую, где их поджидало двое детей, чтобы пожелать им спокойной ночи.
На танцах
Всю жизнь я испытывала какой-то странный ужас перед маленькими городками — нет-нет, не пригородами, это совсем другое дело! — а перед затерянными в глуши Нью-Гэмпшира, Джорджии, Канзаса и севера штата Нью-Йорк городками… Я родилась в Нью-Йорке, и даже в детстве меня никогда не пугали улицы и незнакомцы, но всегда — стоило только попасть в те места, о которых я говорю, — у меня возникало такое гнетущее чувство, что здесь течет какая-то огромная подспудная жизнь, хранящая прямо под своей поверхностью множество тайн, смыслов и страхов, о которых я не знаю ничего. В больших городах все хорошее или плохое со временем проявляется — я имею в виду, проступает на поверхности человеческого сердца. Жизнь идет, все проходит и исчезает в небытии. А в маленьких городках — в тех, где живет от пяти до двадцати пяти тысяч человек, — застарелая вражда, закончившиеся, но незабытые романы, призрачные скандалы и трагедии никак не могут умереть и, по всей видимости, живут вечно, вплетаясь в волны внешней обыденной жизни.
Нигде это ощущение не охватывало меня так сильно, как на Юге. Стоило мне только оказаться за пределами Атланты, Бирмингема и Нового Орлеана, как сразу появлялось такое чувство, что люди меня не понимают, а я не понимаю их. Молодежь тут выражается на языке, в котором любезность легко соседствует с жестокостью, фанатичная мораль — с пьяным безрассудством, и все это мне чуждо. Марк Твен описывал в «Гекльберри Финне» подобные местечки, гнездящиеся вдоль берегов Миссисипи, с их буйными ссорами и не менее буйными примирениями — и кое-где с тех пор ничего, по сути, не изменилось, несмотря на новые фасоны и всякие там автомобили и радиоприемники… Цивилизация сюда так и не пришла.
Я говорю о Юге, потому что именно в таком южном городке однажды прямо у меня на глазах гладкая на вид поверхность треснула и из расщелины высунуло свою голову нечто дикое, жуткое и опасное. А затем все вновь сомкнулось, и когда позже мне доводилось тут бывать, меня всегда удивляло, что я вновь, как и прежде, очарована цветущими магнолиями, поющими на улицах чернокожими и чувственными жаркими ночами. Меня снова очаровывают и щедрое местное гостеприимство, и томная беспечная жизнь на природе, и хорошие манеры, которые тут практически у всех. Но слишком уж часто я просыпаюсь от яркого ночного кошмара, который напоминает мне о том, что я пережила в этом городке пять лет тому назад.