Мы заспорили. Она спорила не очень уверенно, я — жестко, но сдерживаясь. Я не собирался дать себя снова уговорить, поддавшись слабости — ни своей, ни ее; вся атмосфера отдавала каким-то душком зла. Она пыталась настаивать — без всяких разумных аргументов, — что все будет хорошо. Но она была чересчур переполнена всем этим — что бы это ни было — и поэтому не могла придумать никакой правдоподобной истории, так что ей оставалось лишь надеяться, что в моей голове сама собой появится какая-нибудь удобная и все объясняющая логическая цепочка, на которой она и сможет выехать. Отбрасывая каждое мое возражение, она алчно поглядывала на меня, надеясь, что я вот-вот пущусь в высокоморальные рассуждения, которые завершатся обычным слащавым назидательным выводом, что в данном случае будет означать ее свободу. Но наша схватка ее вымотала. Два или три раза она была почти готова расплакаться — а этого мне, конечно, и нужно было, — но надо было еще чуть-чуть надавить, чего у меня никак не выходило. Я уже почти побеждал — почти овладел ее внутренним вниманием, — но затем она вновь ускользнула.
Около четырех я бесцеремонно заставил ее сесть в такси, и мы поехали на вокзал. Снова поднялся пронизывающий ветер, снежинки кололи лицо; на улицах стояли замерзшие, встревоженные и нерадостные люди, ждавшие автобусов и трамваев, слишком тесных, чтобы они все могли туда поместиться. Я старался думать о том, как же нам повезло, что мы сейчас удобно устроимся в вагоне, о нас будут заботиться — но весь теплый и уютный мир, частью которого я чувствовал себя до вчерашнего вечера, внезапно съежился и исчез. С нами следовало что-то, что являлось врагом и полной противоположностью всему этому благополучию; оно наполняло даже такси рядом с нами, даже улицы, которые мы проезжали. Поддавшись панике, я стал думать, не овладело ли это незаметно сознанием Элен? Пассажиры, ожидающие, пока подадут поезд, казались мне далекими, словно из иного мира, но я понимал, что это именно я сам понемногу отделяюсь от них и оставляю их позади.
У меня было место в том же вагоне, что и ее купе. Вагон был старомодным, свет немного тускловат, ковры и обивка хранили прах предшествующих поколений пассажиров. В вагоне ехало еще с полдюжины пассажиров, но никто не произвел на меня никакого особенного впечатления, не считая их общей нереальности, которую я теперь чувствовал уже повсюду. Мы вошли в купе Элен, заперли дверь и уселись рядом.
Я вдруг обнял ее и как можно нежнее притянул к себе — так, будто она была маленькой девочкой, которой она и была. Она почти не сопротивлялась, через мгновение сдалась совсем и осталась лежать, напряженная и неподвижная, в моих объятьях.
— Элен, — беспомощно произнес я, — ты просишь, чтобы я тебе доверял. Гораздо лучше, если ты сама станешь доверять мне. Может, ты мне немного расскажешь обо всем и тебе станет легче?
— Я не могу, — очень тихо ответила она, — то есть, мне не о чем рассказывать.
— Ты познакомилась с этим человеком в поезде по пути домой и влюбилась, не правда ли?
— Не знаю.
— Расскажи мне, Элен. Ты влюбилась в него?
— Я не знаю. Пожалуйста, отстань от меня.
— Что бы ты ни говорила, — продолжал я, — он каким-то образом завладел тобой. Он пытается тебя использовать; он пытается что-то от тебя получить. Он не любит тебя.
— Какая разница? — слабым голосом возразила она.
— Большая. Вместо того, чтобы бороться с этим — что бы это ни было, — ты пытаешься бороться со мной. А я люблю тебя, Элен. Слышишь меня? Я говорю это тебе только сейчас, но все началось не вчера. Я люблю тебя.
Она посмотрела на меня; на ее нежном лице появилась глумливая усмешка; такое выражение я видел только у пьяных, не желавших, чтобы их увозили домой. Но это было человеческое. Я все-таки достучался до нее — пусть слабо, пусть издалека, но она меня услышала!
— Элен, ответь мне на один вопрос. Он должен ехать этим поездом?
Она молчала; затем, на мгновение позже, чем нужно, она отрицательно помотала головой.
— Будь осторожнее, Элен. Я задам тебе еще один вопрос, и я хочу, чтобы ты очень хорошо подумала, прежде чем ответишь. Мы движемся на Запад — когда этот человек должен сесть в поезд?
— Я не знаю, — сделав над собой усилие, произнесла она.
В этот момент я уже безошибочно знал — будто сам это видел, — что он находится прямо за дверью. Она тоже это знала; кровь отхлынула у нее от лица, потихоньку на нем стала проявляться самая низшая форма животного инстинкта. Я спрятал лицо в ладони и попытался привести свои мысли в порядок.