– Да…
Брат Кэтрин Хелстон побрел вперед, к кромке воды, и указал на обычный людской мусор, который, казалось, бросили на берегу. Бутылки, трубки, карманные часы.
– И вот он не отправился в Ниневию, как того хотел Бог, а поэтому оказался в брюхе огромной рыбы. Через три дня он приходит в отчаяние и наконец молится. И поскольку ничто не укроется от взора Божьего, его молитвы услышаны, и он спасен.
– Разве Рош не хотел приезжать в Аркадию?
– Хотел, очень хотел. Настолько, что даже не стал ждать одобрения миссионерского общества. Но об этом писал не он, – я пожала плечами. – Мне так кажется.
И тут произошло какое-то движение.
Из карманных часов высунулись черные лапки. Часы, будто ракушку, носило на себе какое-то ракообразное. Цепочка тащилась следом, отчего его походка была неуверенной. Черные клешни принялись скатывать блестящий золотистый ил, который покрывал почву, в шарик.
– Значит, кто-то еще пытался избежать поездки в Аркадию? – Брат Кэтрин Хелстон выпятил нижнюю губу и откинул с глаз прядь волос. Они довольно сильно отросли.
– Или они оказались в этом месте потому, что избегали призыва в какое-то другое. И, возможно, писавший хотел, чтобы его услышали даже отсюда. Из чрева ада.
– Я всегда считал кита Ионы – аллегорией. Наказанием за неповиновение. Состоянием, в котором пребывает неискупимый на первый взгляд грешник.
– Или это в буквальном смысле рыба.
Мы оба рассмеялись.
Свет падал на мерцающие переплетения, натянутые поперек деревянных ребер кита. Казалось, за ними присматривали полупрозрачные крабы, которые, стуча клешнями, сновали по волокнам.
Я указала брату Кэтрин Хелстон на крабов и задумалась, какую добычу они могут ловить. Мы увлеклись этим исследованием, и тема Роша отошла на второй план.
Полосы белой соли заставляли гадать, сколько же моря было тут прежде. Иссохшие водоросли поражали своим причудливым видом.
Мы смотрели в воду. На дне росли прозрачные розы, каждая сияла изнутри бледно-красным светом. Они медленно распускались, мягкие лепестки раскрывались, будто губы, а стоило одной из любопытных рыбок юркнуть в цветок, как тот захлопывался.
Белые, похожие на ласточек рыбы парили в воде, хлопая широкими крыльями и взмахивая раздвоенными хвостами. Клювы этих странных созданий открывались и закрывались. Когда рыбы проносились мимо роз, клюв одной из них раскрылся так сильно, что вся голова превратилась в похожую на зонт зубастую пасть. Однако рыбка не стала есть розу, поэтому снова захлопнула клюв и поплыла дальше.
Снизу, из-под деревянных перекладин, на нас смотрели напоминавшие драгоценные камни глаза, лишенные радужки и зрачков, а затем, моргнув, исчезали.
Еще дальше я увидела в воде блики, похожие на подвижные созвездия. Сквозь них червем змеилось что-то черное, и едва оно проглотило мнимые звезды, эта часть воды погрузилась во мрак.
– А там не слова ли? – спросил брат Кэтрин Хелстон.
Проследив взглядом за его рукой, и я увидела линии, которые приняла за древесный узор на ребрах кита. Темно-синий и очень тонкий, он покрывал всю поверхность. И все же не расширялся, как я ожидала, линии все сильнее запутывались в маленькие узелки. Присмотревшись, я разглядела, что те образуют некие символы. И хотя линии некоторых из них обрывались, ошибиться было невозможно. Я много раз переписывала эти бессмысленные знаки.
Это был енохианский.
– Да, – ответила я. – Слова. Что-то вроде них.
– Можешь прочесть? – Брат Кэтрин Хелстон положил руку на влажное дерево. – Очень уж неразборчиво…
– Это по-енохиански. Я полагаю. Нашла этот язык в дневнике у Роша.
– Эта книга с каждой минутой становится все интереснее.
– Я же говорила.
Скалистый выступ расцвел кроваво-красной росой, затем каждая капелька, замерцав, исчезла. Вода кишела алыми и серебристыми рыбками, порхавшими между кораллов цвета кости. Из сердцевин этих мнимых костей вылезали щупальца и раздвоенными языками проносились в воде, ловя стремительных, похожих на слезинки рыбок.
Пара странных бледных рыб с огромными глазами, задыхаясь, лежала на илистом берегу. Утонченная красота хрупких плавников и хвостов на суше казалась несуразной.
– Должно быть, раньше воды было больше, – произнесла я, указывая на рыб.
– Они умирают.
– Здесь все умирает.
Я передала ему фонарь, присела на корточки и осторожно столкнула рыб в воду. Их великолепные плавники и хвосты тут же расправились. Под водой болезненная бледность стала невероятно прозрачной, мерцающей белизной, которая нимбом окружила чешуйчатые тела.