Я положила две страницы рядом и закусила губу. Он был прав. Несмотря на обилие завитков, ничего характерного в строках, написанных неизвестной рукой, не угадывалось. В детстве мы и сами тренировались выводить похожие буквы.
– И в замке, кроме тебя, меня, мистера Бенджамина и Саламандры, никого нет, – добавил Лаон.
– Вряд ли это мистер Бенджамин…
– И нет причин считать, что это не могла быть Саламандра.
Мы обменялись тревожными взглядами. Я содрогнулась и посмотрела на поднос с завтраком:
– У нас довольно неуловимая экономка. И она имеет обыкновение просто оставлять свои вещи у двери.
– В ее записках другой почерк.
Я вздохнула:
– Почему бы нам просто не спросить Мистера Бенджамина?
Это было проще сказать, чем сделать, к тому же у нас с Лаоном было на что отвлечься. Возможно, мы страшились ответов, которые мог дать наш преданный с виду гном, но оба нашли причины отложить все до полудня и погрузились в перевод очередных отрывков.
В глубине души мы не испытывали благодарности владельцу загадочного письма – кем бы тот ни был – за внесенные правки. В то, что он писал, едва верилось, но именно поэтому мы продолжали двигаться вперед.
– Не уверен, что нам стоит этим заниматься, – наконец сказал Лаон.
– Знание – не грех, – безотчетно ответила я.
Он скептически приподнял бровь:
– Древо познания добра и зла с этим бы поспорило.
– Я-то думала, тобой скорее движет то обстоятельство, что «знание» может служить эвфемизмом для иного греха.
На это Лаон беззаботно ухмыльнулся.
– И я допускаю мысль о грехе, – сказала я, – но у Библии всегда были апокрифы. Может быть, это просто еще один.
– Новый.
– Или наоборот, – возразила я. – Мы не знаем, кто это написал и почему.
Лаон отвинтил крышечку своей фляжки и сделал большой глоток. Я почуяла густой запах бренди.
– Не знаю, чего мы ожидали.
Я попыталась пожать плечами, но те болели после долгих часов кропотливой работы. Пришлось ограничиться ленивым взмахом руки.
– Я тоже не знаю.
Он издал глухой смешок:
– Это язык ангелов.
– Ты по-прежнему так думаешь?
– Не знаю, но какие еще есть варианты? – Он раздраженно откинул волосы с глаз. – Те двое, с кем мы говорили, фейри. Похоже, они думают точно так же. Но я допускаю, что те же слова написаны на ребрах морского кита. Так что, возможно, это язык китов.
– Помнишь, мне приснился Эдем и я рассказывала, что читала дерево, просто как… – я щелкнула языком.
– Да… – Он листал черновики найденного в ките текста.
Владеть таким количеством бумаги было почти роскошью. Мне вспомнились крошечные листочки, на которых мы привыкли писать.
– В том сне я была уверена, что существует язык, текущий по жилам мира. Язык, который скрепляет швы реальности. Каждую травинку, каждый листок. И, возможно, это он и есть. Язык, которым Бог сотворил мир… разве что здесь… здесь он другой. Грубее, небрежнее.
– Мы не можем этого доказать.
– Я знаю… только вот имя Бога. Тут оно особенное, или, возможно, происходит даже не из этого языка. Может быть, они заменяют его словом из санскрита… – Я глубоко вздохнула. – Но что это значит?
– Возможно, только то, что у фейри есть утраченная книга Библии. Книга апокрифов. Как ты и сказала. – Он снова глотнул из фляжки и передал ее мне. – Вот уж не думал, что когда-нибудь назову это наименьшим из откровений.
– На самом деле оно ничего нам не объясняет.
Слова занимали свои места. Мы копались в списках, нашим рукам и глазам не хватало скорости для работы. Мы взволнованно переговаривались, стараясь описать буквы и следующее слово, которое нужно было найти. Так и не удалось понять, как они произносятся.
Мои руки дрожали, и я заметила, что снова и снова сажаю на страницу кляксы. Мне едва хватало сил писать. Я сглатывала опять и опять, во рту пересохло, и слова вышли хриплыми:
– Лаон, здесь о происхождении фейри. Это их Книга Бытия.
Я откинулась на спинку стула, ладони беспокойно порхали между губами и страницей.
– Если это правда… – Его голос затих.
– Это делает их нефилимами? Рожденными от человеческой женщины и Сына Божьего?
– Не думаю, что можно их определить таким образом…
– Ты бы даже назвал ее человеком?
Голова шла кругом. Последствий, как глубинных, так и обыденных, было слишком много, чтобы их сосчитать.
– Какая разница, как я ее называю?
– Если у нас есть души, потому что у Адама была душа. И у Евы была душа, потому что у Адама была душа… Тогда есть ли душа у нее?
– Закономерно возникает вопрос, что вообще означают эти слова, – ответил Лаон. – Если только у потомков Адама и Евы есть души, то ни у кого другого их быть не может. Полагаю, тут как с яблоками, выросшими от разных черенков одного и того же дерева. А если рядом совсем другое дерево…