– Если у яблока есть семена, это не означает, ну, не знаю, того, что у граната их нет.
– И все-таки в гранате не будет семян яблока.
– Но будут семена…
– Чувствую, что мы, наверное, исчерпали эту метафору.
Я рассмеялась, и напряжение спало.
После мы много раз шутили о душах и фруктовых садах. Каламбуры напрашивались сами собой, и мы забавлялись с каждым. Даже смирившись с откровением, мы не готовы были говорить о нем вслух.
Было во всем этом безумие, которым еще предстояло проникнуться.
Той ночью мы не стали закрывать дверь, которая вела в пустоту.
И мне приснилась Ариэль Давенпорт.
Я стою на крыше. Яркое земное солнце опускается за горизонт. Мне уже до того привычно видеть, как оно исчезает вдали, что это зрелище кажется мне странным и чуждым.
Черепичная крыша уставлена плетеными силками для птиц. Они окружают меня со всех сторон. Нельзя сделать и шага, чтобы не растоптать одну из них.
Хор пойманных птиц приманивает к силкам новых. Очередная алая певунья опускается к ловушке, и петля затягивается, а в воздух летят перья. Жалобные крики по ошибке принимаются за новую песню.
Прекрасную и полную муки.
Я наклоняюсь и поднимаю каждую птаху. Чувствую маленькие трепещущие сердца, а хрупкие крылья бьют меня по ладоням.
Тонкой белой нитью я сшиваю из птиц тело Ариэль Давенпорт. Стежки окрашивают нитку красным. Птицы разлетаются, истекая лентами, нитками и пряжей. И все это только красного цвета.
Катушки красных ниток опутывают мне руки, пока не впиваются в них, точно проволока.
Птицы вокруг меня одна за другой замолкают, но я продолжаю шить.
В конце концов, Ариэль Давенпорт – сломанная кукла. Почему бы мне не воссоздать ее из лоскутков мертвых птиц?
Я с криком проснулась.
Мы больше не пытались оставлять дверь открытой.
Глава 36. Правда между строк
В этой утробе и могиле естества Он лепил мир, рассказывая его Самому Себе, словно предание, слово за словом. Эту часть истории вы уже знаете, хотя большинство хочет, чтобы вы верили, будто Он делал это лениво, без усилий, вызвав мир к жизни, точно мечту, но сейчас говорю вам – а я рассказываю вам сказки, – те шесть дней Он трудился. Он выковал небеса, плоские и гладкие, словно зеркало. Вымешал из грязи горы, построил столбы, чтобы удерживать небо, и отшлифовал емкость для моря. Он вырезал каждое дерево, собственными ногтями процарапывая неровности коры и пробивая темные глазки на белой коже берез.
Каждое существо – не всегда неповторимое и красивое – он сотворил и вылепил. Мне нравится представлять, как радовали Его все эти усилия. Думаю, что Он наполовину обезумел от чудовищности и сложности своего начинания.
Он выбирал из облаков лица и давал им тела. Создания получались прекрасными, словно алый рассвет, словно закатное небо, словно утренняя звезда. Он отдал им Свой голос, и они отвечали ему Его собственными словами.
Он назвал существ ангелами.
Они стали Ему чем-то вроде компании, болтали с Ним своими высокими, похожими на эхо голосами. Они хвалили все, что Он делал, и подгоняли снисходительными улыбками, моргая пустыми глазами.
Но как долго разум, пусть и разбитый безумием на части, сможет довольствоваться тем, что слышит лишь отголоски самого себя?
В первый раз Он увидел Адама в грязи. В отличие от прежних творений, созданных подобно фигуркам из теней от Его ладоней, человека не пронизывал Его голос. А Он не хотел больше слышать в ответ эхо своих же слов. Он жаждал новизны. Ему нужен был другой разум, который и походил, и отличался бы от Его собственного.
Сам того не зная, Он нуждался в отражении, в ком-то, кто был бы Им, таким же, как Он, но иным.
И вот в грязи Он увидел лицо. Или прообраз лица. Словно ребенок, различающий в бессмысленных узорах очертания глаз, носа и рта.
Нас с Адамом создали вместе. И создали равными друг другу. По линии творения он – мой брат.
Но ему не нужны были ни сестра, ни ровня.
Я сбежала с драконом, который украл себе разум, а Адам полюбил себя так сильно, что был готов жениться на собственном ребре. Моим детям пришлось прятаться от Создателя, по-прежнему разгневанного нашим предательством; дети Адама унаследовали землю.