Возможно, именно поэтому Он лепил мир из пустоты, словно ребенок, разрывающий на части упорядоченное однообразие своей комнаты.
Когда ты один, слова не нужны. Возможно, именно поэтому я всегда считала Его одиноким. Тому, кто одинок, остается лишь ждать свою пару.
Из пустоты Он создал целый мир. Позже скажут, что Он сделал это для Адама. Другие станут спрашивать зачем.
Иные приветствовали бы в Нем Создателя, и Его навсегда выделил этот поступок, эти шесть дней неутомимого труда. Его шесть дней. Но после Он убрал кисти с красками и больше никогда не рисовал.
И этого вопроса никто не задавал: почему Он не рисовал больше? Из страха, что придется вновь использовать тот же холст? Хотя для Всемогущего странным выглядит обвинение в том, что у Него закончилось место. Но нет, я бы сказала, что Он больше не рисовал, потому что у Него кончились идеи. Возможно, как и каждый из нас, Он знал, что имеет в запасе лишь одну историю. Единственную историю. И Он записал ее на каждом кусочке мира, от всякой колонноподобной горы до небесного свода.
Я бы не стала утверждать, что эта история обо мне (иные сказали бы, что у Него около шестидесяти книг, но если бы вы поверили, что он написал все это обычными перьями, я не смогла бы утомлять вас никакой другой историей. А вы не приняли бы того, что Он многолик).
Но я рассказываю эту, и она правдива.
Однажды Лаон сказал, что я не должна пытаться разгадать это место, что оно – не загадка.
Возможно, ему стоило сказать, что разгадка мне не понравится.
Теперь все обрело смысл, все кусочки заняли свои места.
Я поняла, почему Рош выбрал себе в жены именно такую женщину, почему так преследовал свой замысел, постоянно спрашивая себя, стоят ли усилия столь высокой цены. Поняла, отчего появились енохианские тексты и неоконченные переводы. Поняла, откуда в дневнике сделанные второй рукой записи, похожие на яд, который нужно принимать каждый день.
Я поняла, кто такая женщина в черном.
– Лаон.
Мой собственный голос звучал отстраненно, словно исходил из чужого горла. Оставалось только гадать, как разум не разлетелся на осколки. Возможно, благодаря шестеренкам из плоти, крутившимся у меня в черепе. Мотыльки питались знанием, которое могло стереть рассудок смертного, довести его до безумия. Они упорхнули, потому что им не хватало понимания. Секреты оставались для них всего лишь словами.
– Ты в порядке? – Голос Лаона надежно удерживал меня в реальности. И прорезал набегавший волнами шепот.
Я кивнула, не вполне доверяя собственному языку. И сглотнула.
Темнота.
Мои глаза закрыты.
Как любопытно.
Только тогда я поняла, что руки Лаона обнимают меня и баюкают.
Мы лежали на полу. Даже сквозь юбки чувствовался холод камня. Должно быть, я упала в обморок. Осознание вызвало жгучую боль в затылке, которая сбежала вниз по позвоночнику. От этого мои мысли надломились.
Я поморщилась. Открыла глаза. Попыталась сосредоточиться на красивом лице Лаона. Дрожащий свет свечей отбрасывал тени на его глаза, а башни книг, окружавшие нас, напомнили мне о всех тех моментах, когда мы прятались от Тесси в дальних углах библиотеки.
– Тебе больно? – у него на лбу морщинами отразилось беспокойство.
Волосы падали ему на глаза, и это было чудесно. Я улыбнулась и убрала их с лица.
– Нет, – ответила я, стараясь не обращать внимания на головную боль, – не особенно.
– Можешь встать?
– Не совсем. – Я попыталась, и он помог. Я прислонилась к Лаону, мое дыхание было странно прерывистым. Легкие болели, при каждом вдохе в груди затягивался узел. – Но я думаю… думаю, что знаю.
– Что знаешь?
– Знаю, что случилось с Рошем.
Его глаза расширились.
– Рош… – Я сглотнула, пытаясь разобраться в своем треснувшем разуме, отбрасывая прочь мысли о шестом городе, линзе из черного стекла и Египте. Нужно было сосредоточиться. – Рош кое-что узнал о фейри. Он думал… думал, что первые исследователи ошибались. И что считается, будто фейри всегда лгут. Он думал, все наоборот.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Он думал, что они всегда будут говорить правду, если смогут. Он знал, что ничто не причинит ему больше боли, чем правда, а фейри сделают все, чтобы причинить ему боль. – Мой язык словно опух, как будто у него не получалось произносить настоящие слова. Хотелось пить, но я продолжала: – Вернее, что истина – их оружие. Он думал, что сможет обманом заставить их говорить правду.