– Но это все равно была несоленая пища. А как ты сама сказала, Кэти, – произнес Лаон, – это и есть ад. Он вне поля зрения Бога. За пределами Его света. Так далеко от Бога и света небесного, как только возможно.
– Но Иисус спустился в ад и проповедовал заключенным там душам, проклятым и забытым…
– Только не в этом аду.
Я попыталась представить себе, каково было Элизабет Рош, когда она поняла, что попала в настоящий ад. Подумала о триптихе в часовне и о том, какой насмешкой стало для нее Сошествие во ад. Ведь, несмотря на все муки, ад проклятых знал Свет Господень. Благословенные стопы помазанного Спасителя три дня ступали по тем берегам, и он спасал оттуда души человеческие.
– Вот почему она пытается покончить с собой. Спасается бегством.
Мы ненадолго остановились. Саламандра молчала, не подтверждая и не опровергая наш рассказ.
– Я хотел бы с ней поговорить, – сказал Лаон. – Когда проснется.
Саламандра ощетинилась – пламя лезвиями пробежало по ее спине, – но позволила.
После первого пробуждения Элизабет Клей не проявила ясности ума. В ее горле заклокотал низкий стон, она завсхлипывала и запричитала. А когда Саламандра принесла ей еды, набросилась с такой жадностью, что принялась вылизывать тарелки.
Мы с Лаоном беспомощно наблюдали, как Саламандра ее успокаивает.
– Элизабет Клей, – произнес Лаон.
При звуках своего имени лицо женщины переменилось. Глаза, казалось, прояснились, и она сказала:
– Это я.
– Мы знаем вашу историю.
– Она не сложная, – фыркнула она. – Насколько тяжело ее рассказать? Сколько слов понадобится? Один дурак, одна дурочка. Слишком самовлюбленные, чтобы понимать.
– Нас ввели в заблуждение.
– Вы так долго ничего не понимали. Но теперь знаете. Когда-то давно Клей вышла замуж за человека, чтобы он мог соблазнить их сломать мой прекрасный, прекрасный ум. Они любят все сломанное. Так что дело сделано, сделано, сделано. В своем безумии я разорвала его на части. Это меня пожирает. Грызет и грызет. Съедает. Опустошает. Никак не насытится. Теперь я могу умереть.
Вокруг в языках пламени расхаживала Саламандра:
– Самоубийство – самый страшный из грехов.
– Это мой грех. Я совершала и худшие.
– Ты заставила меня пообещать. Я дала все известные мне клятвы. Поклялась светоносным, ночной матерью, камнями этого места… Я не могу потерять тебя, Элизабет Клей.
– Мне нужно, чтобы это закончилось. Пожалуйста, – она бросила на меня умоляющий взгляд. – Дайте мне умереть.
Коротко ударил колокол, возвещая о прибытии в Гефсиманию гостя.
Я резко выпрямилась.
– Бледная Королева, – сказал Лаон, – она…
Я кивнула:
– Нам нужно идти.
– Пожалуйста, – прошептала Элизабет Клей. Она моргнула, и вся ее ясность, казалось, исчезла. – Этому не будет конца. Разве вы не предпочли бы дом грешника аду изгнанника?
Я взглянула на ее жалкую фигуру и ожесточилась сердцем. На моих руках уже было больше крови, чем мне бы хотелось помнить. Я подумала об Ариэль и ее алой крови.
Саламандра заключила Элизабет Клей в огненные объятия и напевала ей колыбельную, а мы поднимались по ступенькам.
Глава 41. Тайны в крови
Он создал человека по своему образу и подобию, но это известная история. Он дал человеку голос, вдохнул собственное дыхание в легкие своего творения, словно душу, и эта история тоже известная.
Но не все получали голоса подобным образом. Светоносный заслужил свой иначе. Он наблюдал за человеком и мной в саду к востоку от Эдема и кипел от зависти. Я была создана вместе с человеком, как зеркало его души, и Светоносный не мог смириться с тем, что у человека есть равная. А что касается человека, то он не мог любить сестру так, как любил дочь.
Но тогда Светоносный – Дракон и обманщик – был всего лишь тенью.
Возможно, мне не стоит пытаться понять Его. Он так привык разговаривать Сам с Собой, что никто бы не подумал, что Его так много, что у Него столько лиц и столько имен. Мы все рождались в одиночестве. Пленниками собственной кожи, островами в наших разумах, мирами, созданными нами самими. Одинокими и незавершенными, жаждущими признания от теней самих себя.
Светоносный был освобожден, вырезан из самого разума, из которого родился. Он вырвал себя из этого безумия, разорвал голос и дыхание своего отца в миг войны и плюнул, уходя.
И я. Я была изгнана от взора Божьего.
Мы сбились вместе, потерянные дети Элохима. Лучше править в аду, чем прислуживать на небесах. Мы не последние, кто доверяет этим словам.
Но были ли он и я сокрыты здесь, в аду, за пределами Его знания, вне досягаемости Его Света, или слепой Бог просто отвернулся? Мы должны были создать собственный мир в этой пустой темноте, вдали от оживляющей искры божественного. Он мог привести в движение вечно меняющийся мир и заставить его сохраняться своим тягостным взглядом. У нас не было ни такой тщательности, ни такого творчества. Наш лоскутный мир нужно было создавать по частям.