– Ты уже давно подал прошение. – Она широко и снисходительно улыбнулась. – Все еще хочешь попасть в самое сердце Эльфана, Лаон Хелстон?
Он колебался. Затем посмотрел на меня, и в его глазах появилось чувство вины.
– Я все еще хочу этого.
– Очень хорошо.
Бледная Королева повернулась ко мне и со слишком широкой улыбкой – так улыбаются, когда единолично владеют какой-нибудь тайной, – произнесла:
– Я дарую тебе свою защиту в пределах Аркадии. Ничему из того, что может видеть свет маятникового солнца, ничему из того, что оно может озарить, не дано повредить тебе и твоим близким, Кэтрин Хелстон. Клянусь несущим свет и связываю это с твоей кровью.
Глава 43. Дорога в ад
Я вошел в сад мой, сестра моя, невеста моя; я собрал мою мирру с пряностями моими, поел моего меда из сотов, напился вина моего с молоком моим. Ешьте, друзья, и пейте! Пейте и насыщайтесь, возлюбленные!
Я спала, но сердце мое бодрствовало. Послушайте! Возлюбленный мой стучится: «Открой мне, сестра моя, милая моя, голубка моя, чистая моя. Голова моя промокла от росы, волосы мои – от ночной влаги».
Я уже сняла одежду свою, как же мне снова одеться? Я вымыла ноги свои, как же мне снова их пачкать?
Когда я проснулась, стояли туманные сумерки. Лаона рядом не было, и я, почти сразу почувствовав, что хочу его, отправилась на поиски.
С фонарем в руке я брела по замку, цепенея от новых знаний. Я человек. Я влюблена в своего брата. Я в аду.
И одной из этих мыслей хватило бы, чтобы меня сломать, но я все еще держалась.
Каменные арки и сводчатые потолки Гефсимании выглядели привычно. Рош не мог об этом знать, но имя, которое он дал этому месту, оказалось пророческим. Хотя, возможно, он действительно думал о себе как о Христе, который обращался в саду к своему отцу и умолял пронести мимо горькую чашу. Последнее прибежище перед концом.
В несовершенном притворстве замка было больше милосердия, чем насмешки. Саламандра назвала его любовным посланием человечеству. Портретом, написанным кем-то слишком одурманенным, чтобы понять, что же он видит.
Брат нашелся в собственной запущенной комнате, которая пустовала слишком долго. Его пес несчастным черным ворохом лежал среди белых простыней постели. Когда я вошла, Лаон не обернулся, чтобы меня поприветствовать, а продолжил механически собирать вещи. Без малейшего следа томительных чувств он складывал рубашки, которые я ему сшила.
– Итак, – сказала я, – ты уезжаешь?
Он молчал.
Некоторое время я наблюдала, как он с дрожащим стоицизмом сворачивает одежду и упаковывает ее в сундук.
– А как же призыв? – произнесла я. – Призыв Маб, или Бледной Королевы, или Лилит, или как там ее зовут.
Лаон дернулся.
Колеблясь, я сглотнула. Прекрасно зная, что хочу сказать, я слишком хорошо понимала и то, что мы вовсе не те неутомимые первопроходцы, которых избрало бы миссионерское общество. Нам не хватает чистоты стремлений, силы духа, крепости веры. Наши умы могут затуманиться, а надежды – пошатнуться.
И все же мне хотелось поехать.
– А что еще я могу сделать? – спросил Лаон.
Скрестив руки на груди, я наблюдала, как он тяжело опустился на кровать. И ссутулился, закрыв лицо руками. Тяжесть, которую он с таким вызовом и решимостью нес, в конце концов сокрушила его. Несмотря на всю прежнюю усталость, в нем по-прежнему текли темные потоки гнева, гордости и горечи.
Но не более того.
– Пожалуйста, Лаон, – взмолилась я.
– Каких же слов ты от меня хочешь?
– Я хочу, чтобы ты ответил на призыв, – раздраженно бросила я. – Ради этого мы трудились. Ради этого ты сюда приехал. А мистер Бенджамин? Ему это нужно. Он собрался и готов к отъезду. Ты должен принять призыв, прежде чем вовсе от него отказаться.
– Я его получил, – огрызнулся он. Диоген тихонько заскулил в дальнем конце комнаты, словно почувствовав тревогу хозяина. – Знаю.
– И что же?
– Ты моя сестра, Кэти. После того, что я сделал… что мы сделали… я не могу. Не достоин. Не достоин тебя и всего этого, – ответил он. – Я должен вернуться домой, где Бог сможет меня судить. Достаточно я убегал от своих грехов.
– Но призыв…
– Он не отменит сделанного нами, – мрачно сказал Лаон. – Ничто не отменит.
– Вот именно! Они уже отыскали самый темный уголок наших душ и вытащили оттуда величайшие грехи. Они уже раздели нас догола и заставили взглянуть в лицо худшим сторонам наших «я». В лицо друг другу. Больше им ничего не сделать.
Он смотрел на свои трясущиеся руки, поворачивая их снова и снова. Широкие ладони и длинные прямые пальцы. У него красивые руки.