Я пробыла в Аркадии уже почти два месяца.
После той ночи в пустой часовне Лаон стал еще более отстраненным и заговаривал со мной лишь для того, чтобы напомнить о моем отъезде по истечении двух недель. За братом шлейфом тянулся запах бренди, но я точно могла сказать, что Лаон больше не готовил негус в качестве предлога для выпивки.
Мне было страшно. Я слишком дорожила мимолетными проблесками нашей дружбы, чтобы обсуждать с ним его привычки. Общие книги и ласковое слово заставили бы меня поверить, что мы снова можем стать близки. Но я не осмеливалась давить слишком сильно. У Бледной Королевы повсюду были глаза, и ощущение беспокойства из-за постоянной слежки со временем только усилилось. Я твердила себе, что все необходимое для помощи брату я сделаю после отбытия Маб. Снова и снова обещала себе это, а пока держала язык за зубами.
Моя решимость остаться только усиливалась, хотя я и кивала в ответ на настойчивые требования готовиться к отъезду. Я была нужна Лаону, чтобы собрать его по кусочкам. Я была нужна ему больше чем когда-либо, пусть он и не знал еще об этом.
Лишь мне было известно о похищенной женщине, которую Маб держала где-то в замке. Временами я представляла, как спасаю ее, привожу к ней Лаона, словно деву из «Смерти Артура». Тогда я бы вспоминала историю сэра Гарета Оркнейского, известного как Белоручка, которого Линетта отправила спасти свою сестру Лионессу. Мой брат настаивал бы на том, что Линетта была тайно влюблена в рыцаря и что финал истории бессмысленно трагичен. Я бы не соглашалась, и мы бы часами спорили, а в конце и вовсе «сшибались шлемами».
Но пользы от таких фантазий было мало. Хотя мои подозрения насчет похищенной женщины все усиливались, доказать их было нечем. Маб, всегда готовая к выпадам, конечно, радовалась завуалированным намекам, но конкретных обвинений у меня не было. Несмотря на все это, она частенько заводила разговор о подменышах и том, какую важную роль они играют в качестве посредников между людьми и фейри.
Я не слишком ловко носила в себе эти тайны и подозрения. Они отягощали мои сны и делали беспокойными мои дни. Отвлекали от того скромного труда, который я могла вложить в расшифровку енохианских текстов и чтение уцелевших писем. Когда я не думала о брате и Маб, в мысли вторгался этот фальшивый замок со своими не подходящими друг к другу деталями. С трудом верилось, что я так долго обманывалась ловкостью архитектора.
И все же было что-то почти успокаивающее в том, что у замка на самом деле не оказалось никакой истории. Я больше не заполняла его долгое увлекательное прошлое воображаемыми лордами и леди. Их запутанная жизнь, рассказанная через камни этого места, больше меня не преследовала.
Все чаще и чаще я засыпала на ворохе бумаг, но старания мои, пусть и изнурительные, к настоящим ответам не приближали.
Утром в день маскарада во двор замка приковыляла старуха. Я столкнулась с ней после того, как сходила напомнить брату о завтраке.
– Зови меня бабушкой, – велела старуха, прежде чем я успела спросить, как к ней обращаться. – Я пришла по приказу Бледной Королевы.
Если не считать мисс Давенпорт, то среди тех, кого я видела в Аркадии, бабушка выглядела самой обычной. Сутулая, в бесформенном платье неопределенного землистого оттенка и ослепительно белом фартуке. Ее белые волосы были собраны на затылке в аккуратный пучок.
У ног старухи лежал большой и комковатый белый куль.
– Нечего стоять тут и глазеть, – пригрозила она костлявым пальцем. Темные пятна на ее пергаментной коже напоминали крошечные чернильные кляксы. – Подойди и помоги бабушке с периной.
– Это постель? – спросила я, глядя на бесформенную поклажу, которую гостья притащила в замок. В стране, полной странных языческих существ, именно это, по-видимому, и пошатнуло мою доверчивость.
Старуха кивнула.
Покорно вздохнув, я подняла перину за угол и охнула от неожиданной тяжести. Старуха посмотрела на меня и улыбнулась, ее губы приоткрылись, показывая огромные заостренные зубы. Каждый крупнее ногтя на моем большом пальце.