Затем лица отделились и стали масками на украшенных лентами ручках. У многих под ними была лишь странная пустота. Исключением из правила была каменная женщина, поскольку оказалась целиком выточенной из мрамора. Взгляд ее ничего не выражал. Пострадавшая от непогоды и осыпающаяся, она лишилась носа и половины подбородка.
Усеивавшие галерею листья прорезали светящиеся письмена. Разобрать текст было невозможно, но он начал выгибаться, пока не сложился в круг. Вдалеке ударил гром, и в центре круга появился человек в красном колпаке. Он помахал рукой другому фейри, и я увидела на его ладонях глаза, которые плакали кровью. Когда мужчина вошел в бальный зал, его спутник протянул ему одну из масок.
– Кажется, она пригласила всех, – пробормотала я. Странность и многообразие гостей снова поразили меня, я поняла, насколько глупа, поверхностна и ограниченна теория Парацельса для понимания фейри. – Кроме Парацельса. Не думаю, что его хоть когда-нибудь приглашали на званые вечера.
Лаон оглянулся и в замешательстве нахмурил брови.
– Иначе он встретил бы там половину этих фейри, – пояснила я, – и тогда пересмотрел бы свою теорию о стихиях.
– Ну, не знаю, фейри с рыдающими-кровью-глазами-на-ладонях можно привязать к воде, – сухо заметил брат.
Из камина повалил дым. Раздался тяжелый стук и треск дров.
Что-то – или кто-то – упало в трубу.
Из по-прежнему пылавшего камина вынырнула фигура. Роста она была внушительного. И нахмурилась, войдя в галерею и глядя на нас с братом угольно-черными глазами. Лицо ее пересекали белые шрамы, остальное тело покрывала лоснящаяся ярко-красная от свежих ожогов кожа. Фигура неуклюже отступила от камина, и плоть ее запульсировала и засочилась кровью. Черная сажа и белый пепел взлетали и липли к опаленной одежде.
В зеркале появились две темные фигуры не больше пятнышка размером с ноготь. Они становились все крупнее, идя сквозь отражение длинной галереи. Когда новые гости подошли ближе, я смогла разглядеть коричневую кожу, антилопьи рога, тянувшиеся от висков, и бурые перья, обрамлявшие лица, точно львиная грива. На обеих фигурах были одинаковые коричневые фраки.
Скоро они оказались прямо перед стеклом. Поверхность зеркала покрылась рябью, и та фигура, что была пониже ростом, шагнула вперед и протянула руку, чтобы помочь своему приятелю. Чуть более высокий фейри улыбнулся мне, когда они оба входили в бальный зал. Их длинные змеиные хвосты стегали воздух.
– Это мантикоры? – спросил Лаон. – Какая-то разновидность химер?
Я не знала и не смогла ответить.
Гости все прибывали. Портреты опустели, и множество фейри хлынуло из зеркал. Сначала они казались отражениями. Отражениями, которых не было ни в одном другом зеркале.
Мимо протанцевала женщина. Волосы развевались позади нее, словно каскадные изгибы хвоста золотой рыбки, а когда она смеялась, раздавались лишь булькающие звуки. По подолу ее платья были выжжены таинственные символы, и такие же покрывали ее кожу красными воспаленными шрамами. Я сразу узнала символы. Это был енохианский.
Я уставилась на женщину, поначалу решив, что внезапно научусь читать язык ангелов, который ускользал от меня все эти ночи, но этого не произошло. Я взглянула на брата и, поняв, что сейчас не смогу отлучиться, решила разыскать незнакомку позже.
В зеркалах никто из гостей не отражался.
Глава 23. Правда открывается в полночь
Иногда крест этот тяжел сверх всякой меры. Я несу его в покаяние за прегрешения моего сердца, ибо они – то же, что и грехи плоти. Смотреть на женщину с вожделением – значит уже совершить с ней прелюбодеяние. Я знаю это и терплю. И чувствую, что буду терпеть до конца своих дней.
Мое сердце измучено и изранено непоправимо, и в своем глубоком одиночестве я часто хочу уйти из жизни, но Богу виднее, и хочется исполнить до самой мелочи то, что Он от меня требует.
Лишь молюсь, чтобы ни один миссионер никогда не был так одинок, как я.
Слуги Маб наполнили главный зал серебристыми ивами, которые роняли блестящие листья. В ветвях музыкально звенели легкие ветерки. Решетку, аркой выгнувшуюся над высокими столами, обвивал плющ. С него свисал прозрачный виноград, и каждая его ягода горела изнутри ярким синим пламенем. Свет от этих ледяных шариков танцевал на наших лицах, окрашивая их синим.
– Ты должна съесть одну, – прошептал чей-то голос у моего уха.
– Съесть? – переспросила я.
– Да.
Незнакомка с волосами, похожими на хвост золотой рыбки, сорвала с плюща блестящую виноградину. Затянутые в перчатку пальцы крутили ягоду, стремясь поймать свет. Теперь я видела шрамы на руке и плече у женщины. Енохианский врезался в ее плоть.