Конечно, я спала очень мало и яркими, будто фонари, глазами следила, как рыба-луна проплывает между облаками. Ее пожелтевшие зубы и невидящие глаза меня по-прежнему тревожили.
Я начала сомневаться в собственных воспоминаниях и теперь гадала: не была ли женщина в черном всего лишь воплощением моего мнимого разума. В конце концов, когда я вернулась с братом Кэтрин Хелстон, часовня оказалась пуста. А я-то была настолько уверена, что женщина – это украденный ребенок, плененный Маб. А теперь, после того как кровь запятнала мне руки, казалось смехотворным, что я хоть на миг поверила, будто могу ее спасти.
Но больше остального я боялась того, кем она может оказаться.
Обхватив себя за плечи, я своекорыстно волновалась лишь о том, что меня заменят. В семье Хелстонов я изображала кукушонка и больше двадцати лет крала любовь, предназначенную другой. Я пыталась удержать все эти воспоминания, но они ускользали, исчезали. Я снова и снова пересказывала их себе, будто сказки, пыталась цепляться за них, придумывала детали, но им не хватало живости настоящих воспоминаний. Меня настигала моя собственная нереальность.
В конце концов, какое у меня право на все это?
Я ведь не настоящая Кэтрин Хелстон.
Маб уехала через три дня.
Я наблюдала из окна за пышной церемонией, которую вел брат Кэтрин Хелстон. Отбытие по великолепию не уступало приезду, и весь двор облачился в лучшие наряды. Я узнавала всех из свиты Бледной Королевы: и песочных людей, и тех, с мерцающими павлиньими хвостами, и скрытых капюшонами. Остальные гости, полагала я, уехали сразу по окончании охоты. Мне смутно вспоминалось, как они прощались с Маб и исчезали, шумно обмениваясь сплетнями и манерными комплиментами.
Однако Бледная Королева прислала мне прощальный подарок.
Пакет доставил взволнованный мистер Бенджамин. Он замешкался в дверях, вяло переминаясь с ноги на ногу.
– Рада видеть вас живым, мистер Бенджамин.
– В целости и сохранности, – кивнул он.
– А она ушла.
– Она никогда не уйдет по-настоящему, – его взгляд заметался, – пока вы видите сны.
– Я… – Я заколебалась, не желая задерживаться на пустоте своих ночей. И запаниковала, что это еще одна сторона существования подменыша – мне больше не увидеть снов.
Развернула сверток и обнаружила пугающий предмет. Иссохшую руку с грубо пришитой кожей в неглубокой чаше. На пальцах лежали какие-то белые крупинки.
Сопроводительная записка гласила: «Соль из человеческих рук».
Трепеща, я коснулась языком белой крупинки. Это действительно оказалась соль.
Рука была человеческой.
Последняя часть головоломки встала на свое место. Я ведь даже не подумала о том, как мы с Ариэль ели пищу фейри без каких-либо последствий. В конце концов, разве она не говорила, что мои руки – не человеческие?
Должно быть, знала.
Я вспомнила, с каким странным вниманием Ариэль изучала солонку и как ее все меньше и меньше интересовала еда, когда она рассказывала о своем прошлом. Наверное, она догадалась. Поняла, как Маб скрывает это от нее и от меня.
Мои нечеловеческие руки нащупали рот. Пустой желудок скрутило. Несмотря на то что я не ела несколько дней, меня затошнило.
Каждый сосуд, в котором хранилась соль, был сделан из человеческих рук.
Дрожа, я потянулась к солонке на столе. Отвинтила крышку и высыпала содержимое. Заглянула внутрь. К основанию была прикреплена маленькая тонкая косточка. Кость пальца.
Я сглотнула кислую горечь во рту. И тут же пожалела об этом. Хотелось исторгнуть все это из тела. Выбраться из него.
Я слышала оглушительный стук своего сердца.
Меня отвлек голос мистера Бенджамина:
– Сестра довольна подарком?
– Прошу прощения, – сказала я и присела; голова кружилась от всех этих откровений. Я чувствовала себя как никогда разбитой. – Она… она передавала что-нибудь еще?
Гном покачал головой.
– Благодарю вас, мистер Бенджамин, – я сглотнула, в горле пересохло и стало гадко. – Или мне следует поблагодарить Бледную Королеву?
– Подарки все равно имеют цену. Но, может быть, эта уже уплачена, – ответил он. – Думал, что и я смогу заплатить. Что буду достоин.
Гном опустил голову и сбивчиво, безо всякой просьбы с моей стороны, признался: та пронзительная ясность, что охватила его перед тем, что он посчитал своей казнью, пропала. Он утратил ту сосредоточенность, что его направляла, и на него тяжело давило чувство вины.
Я завидовала и его переживаниям, и тому, что он на них способен.
– Мне нечем вам помочь, – только и ответила я.
– Я думал, что смогу сделать так много. А теперь ничто не имеет значения. Все не имеет значения. Вопросы вернулись и стали хуже. Можно вас спросить?