Я покачала головой:
– Боюсь, у меня нет ответов, мистер Бенджамин.
– Не могу носить это в себе. Тяжело, слишком тяжело. Тяжелые вопросы. Тяжелые мысли. Что можно сделать одной жизнью, чего нельзя было сделать одной смертью? Чего она стоит?
– Право, не знаю, мистер Бенджамин.
Он сморщился:
– Я видел, как она стояла, будто в пасти адского зверя. Как в той, другой, часовне. Она преломила хлеб, и я поверил. Она заплатила эту цену, а я не могу.
– Не понимаю, что вы имеете в виду. Кто…
– Просто притча… – он замялся. – Но я думал, что смогу быть похожим на сказку. Быть как она и верить. Она была так уверена!
– Вам действительно стоит поговорить с моим… – Я замолчала, это слово задело меня, вызвав острую боль. Я сжала губы, сделала неглубокий вдох и поправилась: – С братом Кэтрин Хелстон.
– Но сестра за брата…
– Я ему не сестра.
– О, – его глаза расширились, и гном неловко сглотнул. Мои слова почти физически повисли между нами, и мистер Бенджамин начал суетливо потирать руки. – Откуда вы знаете?
– А вы знали?
Гном медленно кивнул.
– И как давно?
– Бледная Королева распорядилась. О соли, о еде, о сестре-которая-не-сестра. Она ничего не сказала. Я догадался.
– То есть еще до того, как я приехала?
Он снова кивнул:
– Я догадался первым. Подменыш – позже, когда прибыла Бледная Королева. Подменышка задавала мне вопросы. Заставила меня пообещать не говорить вам. Чтобы не огорчать. – Он оглядел меня с ног до головы. – Это вас огорчило. Подменыш была права.
– Полагаю, что да. – Я подумала обо всех вопросах, которые задавала мне Ариэль, о ее переменчивом настроении, о том, как она отчаянно объясняла мне природу подменышей. Я и сама должна была догадаться.
– Мне очень жаль, – кротко добавил гном.
– Теперь это не важно, – достаточно твердо сказала я, – но вы должны оставить меня на время.
– Оставить?
– Немедленно.
Мистер Бенджамин вздохнул, и его острые плечи вздрогнули. Он помедлил у двери и, прежде чем наконец уйти, добавил совсем тихо:
– Хорошие подделки совсем такие же, как подлинники.
Меня разбудил насыщенный солоноватый запах бекона и звон фарфора.
Рот наполнился слюной. Я приоткрыла глаза и увидела брата Кэтрин Хелстон с подносом, уставленным едой, – в ней можно было заподозрить последние три завтрака, собранные вместе.
– Прости, – довольно натянуто произнес он. – Я сам себя впустил. Предположил, что ты захочешь поесть.
Я кивнула. На мне по-прежнему было надето будничное платье. Хоть и помятое после сна, но вполне благопристойное.
– Не знал, что ты не… – сказал он. – Думал, хочешь побыть одна. Не знал, что ты не ешь, пока мистер Бенджамин не сказал мне об этом.
– Спасибо тебе.
После стольких дней без пищи я полагала, что буду голодна. Но, совершенно оторванная от этой постоянной боли в черной пустоте нутра, почувствовала лишь тошноту, когда увидела и почуяла еду. Я бесстрастно смотрела на толстые куски кекса и ломти холодного пирога и едва их узнавала. От горы бекона желудок только выворачивало.
Прошли невыносимо долгие минуты. Брат Кэтрин Хелстон уставился на меня, а я ждала, пока он посолит еду.
– Ты не ешь, – и в его голосе послышались командные нотки, – тебе надо поесть.
– Не могу.
– Не можешь?
– Я… мне нужно, чтобы ты посолил еду.
– Но когда меня здесь не было, разве ты не…
– Я не человек и не хочу полагаться на… – Я старалась подавить дрожь отвращения. – Не хочу полагаться на то, чем пользовалась раньше.
Он кивнул, понимая, что настаивать не стоит, и услужливо добавил соль в каждое блюдо.
Я отломила кусок кекса и, не обращая внимания на солидные порции мармелада и джема на краю тарелки, съела его всухомятку. Язык внезапно распух и заполнил весь рот. Я заставила себя жевать дальше.
Не сводя с меня глаз, брат Кэтрин Хелстон собрал самые крупные крошки кекса и смял их в пальцах. Затем на ощупь добавил еще кусок, слепил из всего этого бугристого зверя и передал мне.
Я вопросительно посмотрела на Лаона.
– Боюсь, что разучился издавать те звуки, – сказал он.
– О чем ты?
– Мы привыкли… – Он выглядел немного смущенным. – Это не имеет значения, если ты не помнишь.
– Так и есть. Расскажи мне.
Он слегка пожал плечами:
– Ты делала из моего хлеба крошечных животных. И просила дать им голоса. Мы рассказывали о них разные истории.
– Я этого не помню. – Внутри растекся незаметно подкравшийся страх. Он ощущался в животе и кислой волной поднимался в глубине горла. Я перебирала воспоминания, истории, которые рассказывала сама себе, когда не могла заснуть, глядя на луну. – Совсем не помню.