Позиции роты пролегали по холму, и с высоты далеко и широко, сквозь расползающуюся пленку тумана, видны были другие холмы, другие лощины в кустах и деревьях. Вот подул ветер, облака раздались, брызнуло солнце, и — словно это был сигнал — послышалось монотонное приближающееся гудение моторов — пятнадцать «Юнкерсов» показались над холмами, не спеша построились в круг, один из них вдруг нырнул, и несколько громыхающих последовательных ударов потрясли землю.
— Ну, держись! Началось! — промолвил Кройков.
«Юнкерсы» подплывали к позициям роты. Столбы земли и пламени вздыбились над холмом. Засвистали осколки камня и бомб. Заговорили фашистские пушки, — снаряды врезались в холм, дробя его, вырывая с корнями деревья, обжигая кустарник.
А холм молчал, словно ни одной живой души не было на его вершине и склонах.
Несколько десятков вражеских танков показались справа, за ними крупная группа мотопехоты. Холм молчал.
Танки остановились, как бы раздумывая, затем двинулись вперед. Холм молчал.
И только когда танки почти вплотную приблизились к завалам и проволочным заграждениям, окружавшим высоту, застучали фланкирующие пулеметы, отсекая пехоту от танков. Блеснула искра на склоне холма, за ней другая, третья — заработали противотанковые ружья. Загорелся вражеский танк. Он накренился и остановился. Остальные шли дальше. Грохот противотанковых гранат, вспышки бутылок с горючим!
То, что последовало за этим, было действительно невообразимо. Танки шли волна за волной, и сколько ни поджигали их, сколько ни пробивали снарядами, на смену им появлялись все новые и новые танки. Огненный вихрь обрушился на роту. Все шипело, свистело, дымилось. Немецкие пикировщики гудели в небе, сбрасывая расчетливо и методично бомбу за бомбой. Грохот, адский, непередаваемый горячий грохот. Казалось, дымится не только земля — дымится мозг.
Оглушенный, ослабевший, в каком-то полусознании сидел Кройков в споем окопчике. Первые четверть часа он вообще не понимал ничего и только машинально нажимал спусковой крючок пулемета. «Да, это тебе не медведь!» — в ужасе подумал он вдруг. Все — осязание, обоняние, зрение, слух — отказывалось работать, в мозгу что-то гомонило, стучало, сверкало.
Но понемногу, как всегда бывает с сильно и внезапно напуганным человеком, организм привык ко всему этому шуму и гаму, осязание, зрение, слух стали различать во всем этом хаосе его отдельные звенья.
«Отступают!» — радостно подумал Кройков, вдруг увидев, как отошла под артиллерийским огнем немецкая пехота.
— Правильно, отступают! — радостно крикнул он, чувствуя в этом незначительном отступлении немецкой пехоты какую-то силу, укрепляющую его, Кройкова.
Он начал всматриваться, — грохот, сверкание, дым как бы отошли куда-то подальше, в глубь мозга. Кройков увидел дымящиеся танки и немецкую пехоту, отползающую к лесу.
«Так что ж тут особенного, — подумал он, — так же горят, когда их подобьют… И идут-то не очень уверенно. И даже бегут! — радостно констатировал он, увидев, как отхлынул назад попавший под пулеметы небольшой немецкий отряд. — Надо только держаться и стрелять хорошо. Вот и все!»
Несколько атак было отбито. Опять заговорила немецкая артиллерия. Пламя и пыль встали над холмом. Казалось, он перемолот, раздроблен, камень смешан с песком, с разбитыми бревнами укрытий. Казалось, ни человека, ни дерева, ни куста не может остаться в живых на этом старом горбе после такого обстрела.
Но когда немцы пошли в атаку, охватывая холм с флангов и одновременно нанося удар в центре, снова заговорили противотанковые пушки, затрещали пулеметы, автоматы.
И опять налетали пикировщики, и опять разрывались снаряды, словно немцы решили вырвать из земли этот непокорный холм. Пламя кружилось над его лысой вершиной, как над вулканом.
И снова следовала атака за атакой, и снова холм встречал врага смертоносным огнем. И опять били пушки. И опять перемазанный в глине Петр проползал из окопа в окоп:
— Держимся?
— Держимся, товарищ лейтенант! — отвечали бойцы, и им было радостно, что командир тут же, рядом, видит все, уверен, спокоен.
Пулемет Кройкова и Зинялкина был один из тех, которые поддерживали фланкирующий огонь. Пулемет стрелял хорошо, несколько раз подряд отрезая от танков немецкую мотопехоту. Теперь Кройков совсем успокоился. Чем дольше длился бой, тем ясней и отчетливей убеждался он в том, что ничего исключительного нет в немецкой танковой атаке, что так же, как и наши танки, горят и их танки, когда попадает меткий снаряд, что мотопехота совсем не идет без танков, что часто пехота и танки останавливаются, наткнувшись на плотный огонь, неуверенно тычутся, беспорядочно отходят. «А болтали-то о них, болтали!» — презрительно и спокойно думал Кройков. И, видимо, о том же думал Зинялкин потому что однажды, при виде распавшейся немецкой цепочки, удиравшей от наших гранатометчиков, он пробормотал: