Хотя землянки, конечно, были у парней точно такие же, как у девчат, внешний их вид резко разнился друг от друга. В то время как у парней все было навалено, наставлено, окурки, как снег, устилали пол, вещевые мешки лежали на столе, а котелки под изголовьями, у девушек землянка имела домашний, уютный вид, с аккуратно убранными постелями, с полотенцами, висевшими на гвоздиках, с зубными щетками в разноцветных футлярах, с баночками глицерина, с откуда-то раздобытыми картинками на земляных стенах и даже с гитарой у Вариного изголовья.
Поэтому собирались всегда по вечерам у девчат. Катя Петрова и Оля Котельникова готовили чай. Хлеб и сахар собирали вскладчину. Студенты-юристы Фомин и Серегин спорили друг с другом о любви, о будущем Европы и о том, может ли человечество жить без войн. Студент-химик Костя Смирнов, тот самый, что свалился в противотанковый ров, запевал, пощипывая гитарные струны:
Костя учился на химика, но думал стать судостроителем. Он мечтал построить какой-то огромный пароход, кажется, водоизмещением в восемьдесят тысяч тонн. На этом пароходе должны были быть все удобства, вплоть до туристских самолетов. Здесь не должно было быть ни первого класса, ни второго, ни третьего, — всем пассажирам предоставлялись одинаковые одноместные каюты. По ночам, при свете мигающей лампы, под сонный ропот юристов, машиностроителей, языковедов, спавших на нарах, Костя готовил чертежи этого гигантского парохода. Он не показывал чертежей никому, кроме Вари, которую считал строгой и дельной и которую очень уважал. И Варя, относившаяся ко всему скептически, с резкой насмешкой, внимательно просматривала чертежи и говорила:
— А знаешь, это может получиться! Честное слово, это может получиться!
Аккуратно приходил на эти вечорки саперный техник-интендант Шура, влюбленный в Катю Петрову. Это был тихий, молчаливый, робкий человек. Он совершенно немел, когда видел Катю, и не мог вымолвить ни слова. Несколько раз твердо решал он объясниться с ней и, зная свою робость и неумение говорить, готовил на бумажке тезисы будущего объяснения. В этих тезисах было все: и описание городка, где он родился, и краткий очерк того, как он, Шура, долго жил, усердно работал и старался быть лучше и чище других, и никогда не влюблялся, потому что не находил девушки, которую мог бы полюбить на всю жизнь. И вот теперь он нашел именно эту девушку.
Изложение финального тезиса, который обозначался на бумажке за № 11 и всего тремя словами: «Я люблю тебя», было неясно для самого Шуры.
Приготовив тезисы, Шура отправлялся на вечорку, но молчал попрежнему, так как при виде Кати забывал все написанное. Он молчал, колол сахар и ставил самовар. Он умел ставить самовар, как никто, и почти все искренне полагали, что молчаливый техник-интендант за тем только и приходит, чтобы упражняться в приготовлении чая. Сердце его сжималось от тоски, а он ставил самовар и колол сахар.
Ольга продолжала получать бесконечные письма от Миши. Эти письма становились ото дня ко дню все неистовее. В каждом письме имелись постскриптумы, которые подчас бывали длинней самих писем. И каждый раз, получив такое письмо — залог верной, горячей, немеркнущей любви, — Оля вынимала из вещевого мешка фотографию Миши и целовала ее, обливаясь слезами:
— Милый мой! Ненаглядный! Любимый!
Даже Варя, относившаяся к Мише с недоброжелательством и с каким-то внутренним нетерпением, вынуждена была признать при виде груды писем, обвязанных голубой лентой, хранившейся в коробочке рядом с иголкой, нитками, пуговицами и пожелтевшей программой любительского школьного спектакля:
— Да, этот, пожалуй, любит!
В конце октября, когда рытье эскарпов уже почти закончилось, налетели немецкие бомбардировщики и забросали бомбами саперов и вузовцев. В этой бомбежке были убиты Костя Смирнов и Катя Петрова.
Вечером студенты разбирали вещи Кости и Кати, готовили их к отправке на родину. В мешке Кати нашли пачку писем: все от той же бабушки, жившей где-то около Томска. В мешке у Кости нашли записную книжку. Из книжки выяснились две вещи: во-первых, что Костя по окончании работы над эскарпами решил итти в летную школу, и, во-вторых, что, кроме восьмидесятитонного парохода с одинаковыми для всех каютами, он хотел еще построить пловучую станцию-городок среди Атлантического океана и цельно-металлический катер, развивающий скорость порядка четыреста километров в час.