Из этих данных и составил свою надгробную речь о Косте юрист Леня Фомин.
— Вот, — сказал он, — здесь, в этом скромном дощатом гробу, лежит наш товарищ, который жил среди нас, смеялся, грустил, пил чай, пел песни, играл на гитаре. Может, он стал бы великим инженером, славным судостроителем. Может, имя его осталось бы в веках, и грядущие поколения с восторгом и уважением произносили бы это имя. Но проклятые фашисты убили его, как они убили в разных концах земного шара тысячи других юношей, что, возможно, стали бы гениями и помогли человечеству жить и итти вперед к счастью и свету. Вечная память Косте — другу и брату, который погиб на своем незаметном посту. Пусть не построен ни пароход, ни катер, ни городок среди Атлантического океана, пусть ничего не узнает о Косте человечество, — память о нем будет жить, пока жив хоть один человек, стоящий сейчас здесь, у его гроба! Клянемся в этом, друзья!
Речь о погибшей Кате взялся произнести техник-интендант Шура. Всю ночь готовился он к речи, но когда наступила решающая минута, так растерялся, что все забыл и, стоя над гробом, вдруг сказал то, чего не решался сказать живой Кате:
— Товарищи! Я любил ее! Я любил ее, товарищи!
Помолчав, махнул рукой, сошел вниз, сел на пенек и заплакал.
Над свежей могилой товарищей студенты и студентки постановили не возвращаться в Москву, а итти добровольцами в Красную Армию.
Так и сделали. Группа вузовцев, работавшая над эскарпами, распылилась по разным частям, подразделениям и школам армии — кто в стрелки, кто в танкисты, кто в связисты, кто в фельдшеры. Они затерялись в необозримых пространствах войны и, встречаясь на фронтовых дорогах, нередко не узнавали друг друга — так все изменились, — а узнав, целовались крепко, по-солдатски, смеялись, хлопали друг друга по плечу и вспоминали смешное и наивное время, когда рыли вместе рвы, вспоминали землянки, гитару, техника Шуру (где-то он теперь!), вечорки, споры и две милых зеленых могилы на подмосковном холме, среди осенних голых берез и рыжей размокшей глины.
Оля и Варя пошли в снайперскую школу и по окончании ее были направлены в действующую часть. Где только они не побывали! Они научились спать на снегу, не раздеваться по неделям, научились голодать, холодать, итти и итти вперед среди свирепой поземки, разводить невидимые врагу костры. Они изучили шаг за шагом великую науку солдатской жизни, где значилось, что солдат должен есть, коли пришла еда, даже тогда, когда не хочется есть — про запас, мало ли что будет впереди; спать, коли имеется хотя бы малейшая возможность поспать, — тоже про запас, и главное (в этом заключался самый серьезный предмет солдатской науки) — быть верным другом в беде и не бояться смерти.
Они научились не отставать от мужчин ни в чем — ни в марше, ни в починке сапог, ни в атаках; лица их стали грубыми, обветренными, руки цепкими, мускулистыми, мозолистыми, ноги тоже мозолистыми. Слава о храбрых девушках-снайперах прошла далеко за пределы дивизии.
Только один раз отправились они с передовых в штаб фронта — получать ордена.
Ордена выдавал генерал. Он стоял у большого покрытого красным сукном стола и каждому из тех, кто по очереди подходил за наградой, крепко жал руку и говорил поздравительные слова. Было очень торжественно и после фронта непривычно от этих высоких стен и яркого света. Каждый из награжденных, получив орден, козырял, делал налево кругом и отходил от стола четким строевым шагом.
После вручения орденов Оля пошла в военторг, чтобы сделать кое-какие закупки, а Варя, дожидаясь ее, решила прогуляться по городскому саду.
Это был провинциальный садик с дощатой раковиной для оркестра, с пустой мокрой асфальтовой танцовальной площадкой, с вороньими гнездами на огромных тополях, с видом на озеро и с бомбоубежищем, вырытым рядом со сценой эстрадного театра.
Варя прошла разок-другой по садику, затем одинокая фигура, сидевшая на скамейке, обратила на себя ее внимание. То был невысокий боец в теплой шапке, в длинной, не по росту, шинели, в огромных сапогах, с баклажкой у пояса.
Варвара подошла и села с ним рядом. Это был свой, фронтовой, оконный из окопных. Варвара уважала таких неказистых и любила с ними беседовать.
— Здравствуйте, — сказала она, — давайте знакомиться. Вы ведь тоже получили сегодня орден. Варвара Окнова.
Боец встал и робко протянул ладонь.
— Кройков, — сказал он.
Сели.
— Закурим? — спросила Варвара и вынула из кармана кисет.
Закрутили цыгарки, причем Кройков завертывал так ловко и быстро, что Варвара с уважением следила за ним: она любила все ловкое, умелое, ладное.