Он проговорил это и, точно ожидая ответа, сел на уголок нар, не спеша вынул кисет, свернул папиросу, закурил и выпустил пышный клуб дыма. Слушатели следили глазами за каждым его жестом и сосредоточенно молчали.
— Да, тут призадумаешься! — одобрительно и серьезно сказал Кройков. — Столько лет строили, мучились, от куска хлеба отказывались — и нате! Вот ты, Лузарек, Кузнецк строил? — обратился он к одному пулеметчику, вздрогнувшему от неожиданности. — Строил! А я Днепрогэс строил.
— Да ты разве на Днепрогэсе был? — прервал его чей-то голос из глубины землянки.
— Был! — ответил Кройков, и все почему-то внутренне удивились тому, что Кройков строил Днепрогэс, как удивлялись люди, узнавая, что Кройков партийный. — Был! Плотником-бригадиром. Все видел. Видел, как народ на морозе бетон клал… Все видел, и холод, и голод. Сам в тридцать пять градусов опалубку делал… И вот теперь — где Днепрогэс? Нет Днепрогэса! Страдал народ, мучился, а немец все слопал в свое удовольствие.
Он снова не спеша загасил цыгарку, затянул шнурочком кисет, спрятал в карман, и все опять молча следили за каждым его движением, точно спрашивая себя, как же это так вышло, что отдали немцу Днепрогэс, где так тяжко трудился народ и работал Кройков, такой спокойный и рассудительный.
И, видно, у самого Кройкова мелькнула та же мысль, поточу что он сказал:
— А почему так вышло? Потому, что плохо воюем. Очень плохо воюем! — серьезно и веско проговорил Кройков. — Затылок чешем! Беспорядка-то одного сколько, беспорядка! — вдруг резко выкрикнул он. — Пошлют какого-нибудь бойца в штаб за делом, а он идет, скот, прохлаждается, папироску запаливает! А почему, почему? Потому что есть замечательные ребята, а есть так — пыль, плясуны. Вот они и показывают себя, плясуны: бегут! Бегут, чорт бы их взял с их матерью! — крепко выругался Кройков, помолчал, вытер кулаком пот и уже спокойно сказал:
— Человек должен свои долг знать. Если ему сказано стоять — должен стоять, сказано итти — должен итти… А у нас? Скажешь какому-нибудь раззяве «стой», он идет, скажешь «иди», он стоит. Воспитали! С самой школы ему все: ах, умненький, ах, хорошенький, ах, ах, ах! — заахал сердито Кройков. — Вот он и вырос — умненький. Разве он может долг понимать! Ему музыку подавай — спляшет. Это он может! А воевать? Нет. Хватит! Этак всю советскую землю можно провоевать! — вдруг резко и гневно сказал Кройков и хлопнул по нарам шершавой, мускулистой ладонью. — Да погоди, погоди! — сердито крикнул он старшине, который вошел в землянку с термосом и котелками. — Погоди с ужином, дай доклад кончу!
Он примолк, собираясь с мыслями, прерванными приходом старшины. Стояла мертвая тишина, — видимо, речь Кройкова произвела на бойцов сильное впечатление.
— Вот, братцы, какое дело! — сказал Кройков. — Стонет народ под немцем, сильно стонет, и много немец разрушил нашей земли, много всего пожег, порубил… А теперь баста! Есть приказ страны, партии, товарища Сталина. Вперед! — есть приказ. Завтра с утра наступление. Завтра, товарищи, пойдем советскую землю освобождать. Будет тут и кровь, и горе, и раны — все будет! Ничего не поделаешь — долг, присяга, надо итти. И мы пойдем! — крикнул он. — А если какой танцор побежит, так ему пуля в спину! Будем, товарищи, драться, как большевики, покуда в нас кровь, а кого из наших убьют, так тому честь и вечная слава!
Кройков умолк, снял карту Европы, свернул ее в трубку, рассучил рукава, застегнул пуговички на запястьях и взглянул на слушателей.
— Вот и весь доклад! — сказал он вдруг растерянно и смущенно.
Ужинали чинно, без шуток: доклад очень понравился. После ужина стали просить Кройкова спеть сибирские песни — он был мастак по этой части. Кройков долго отнекивался, — он был недоволен собой, его доклад казался ему самому сбивчивым и неполным. «Далее о международном положении не сказал и о немецких зверствах», — досадливо думал он.
— Нет, нет, спой! — твердил Милкин, тот самый боец, которому Кройков сделал замечание. — Спой про то, как охотник в тайге заблудился да сорок дней проблуждал.
— Ну, разве про это, — нерешительно согласился Кройков и начал тихонько петь.
Странная песня! Не было в ней ни ясной мелодии, ни припева, но слушали ее, затаив дыхание. Необозримость сибирских лесов, гул ветра, запах хвои и дождя — в ее причудливо сплетающихся словах. Идет среди этих вековых деревьев сибиряк-охотник. Сколько дней он уже идет? Много дней. Бьет его ветер, хлещет дождь, нападает на него дикий зверь — все ничто этому человеку! Силы оставляют его, он падает, он ползет. Но ползет и ползет — не сломишь его! И опять ветер, и опять дождь, и уже вышли патроны, и нападает на него стерегущий во тьме враг, и долго катаются они по ночной траве в смертной борьбе. Враг убит, и опять идет вперед человек.