Так кончается песня.
Какая мощь в этой протяжной широкой сибирской песне! Да есть ли сила на свете, которая сломит народ, сложивший такую песнь!
Еще затемно начала бить наша артиллерия, и бойцы, ежась той незаметной дрожью, которая происходит от нервного ожидания, холодного утра и короткого прерванного сна, глядели туда, где вспыхивали желтые шары пламени и куда им сейчас предстояло итти.
Командир отделения, высокий Перчаткин, стоя за деревом, то и дело поглядывал на ручные часы и всматривался в лица своих бойцов быстрым, ободряющим взглядом сообщника, точно говоря: «Ну, вот сейчас!.. Терпение, терпение!.. Теперь скоро… А холодно, чорт побери!..»
Чем ближе к сроку, тем медленней и медленней двигались стрелки часов и на последних пяти минутах завязли настолько, что Перчаткин в нетерпении отвел от них глаза, задумался о чем-то, и когда опять посмотрел на циферблат, то выяснил, что уже просрочил полминуты.
— Вперед! — торопливо и резко скомандовал он.
Быстрым шагом, почти бегом, используя скрытые подступы, переступая валенками по примятому передними рядами снегу, бойцы отделения двинулись вперед, на запад. Первые две сотни метров отделение прошло без помех, но затем, как только бойцы вышли из леса, противник начал сильный прицельный минометный и пулеметный обстрел. До рубежа накапливания для атаки, намеченного командиром роты, оставалось метров четыреста — местность была открытая. Ввиду мощного огня противника Перчаткин применил короткие перебежки по одному. Каждый боец с выходом на рубеж перебежки немедленно окапывался, то там, то тут над белой равниной вздымалась блестящая снежная пыль, точно проплывал крохотный, сиротливый дымок.
«А не плохо пока дело идет!.. Совсем не плохо! — думал Перчаткин, намечая глазами новый рубеж перебежки и первым, согнувшись, подбегая к нему. — Теперь уже недалеко, вот, совсем недалеко!» — соображал он, падая в снег и чувствуя, как плотная морозная пыль обдает его горячее лицо.
Мина хлопнула совсем рядом, взрывная волна повернула Перчаткина на бок. Тут же быстро-быстро зачиркало по снегу что-то крохотное, невидимое, жужжащее. «В меня пулеметом бьют!» — подумал он, вжимаясь всем телом в снег. Новый разрыв. Мелкие острые брызги хряснули и рассыпались на руке Перчаткина.
— Эге! — громко сказал он. — Этак и помереть можно! Сыпет, чорт! — Он взглянул на руку и убедился, что разбилось стекло на часах.
«Ну вот еще новости! — досадливо подумал он. — Где я теперь стекло-то найду? В Москву, что ли, ехать? Да как же это я его так, честное слово!»
Вскоре отделение попало под артиллерийский налет, но Перчаткин, не растерявшись, смелым броском вывел его из-под огня.
— Ей-богу, не плохо! — вслух сказал он, впрыгнув в овражек, назначенный рубежом накапливания для атаки. — Ай да Перчаткин!.. Ну молодец, знает дело!
— Чего это? — переспросил впрыгнувший тут же за ним боец Сафонов — тот самый, что ухаживал однажды в Тамбове за продавщицей парфюмерного магазина.
— Да ничего, так, мысли, — смутившись, сказал Перчаткин. — Вот стекло на часах разбил, — добавил он, радуясь возможности перевести разговор на другую тему, — где я его теперь починю! В Москву ехать?
— Ты выживи сначала, а потом часы чини, — строго ответил Сафонов, не взглянув на часы.
Перчаткин присел на корточки, посмотрел назад и, уловив сигнал командира взвода, отдал приказ готовиться к атаке. Бойцы поспешно дозаряжали ружья и подготовляли ручные гранаты. Где-то рядом, на гребне овражка, коротко и бойко тарахтел пулемет Кройкова.
Перчаткин привстал, пригнулся, недвижно устремившись всем телом вперед, точно выжидая какой-то подходящей, ему одному известной секунды, и, крикнув вдруг: «Отделение, в атаку, за мной!» — выбежал из-за укрытия.
Бежать было недалеко, но немцы открыли по атакующим бешеный плотный огонь. Этот огонь прижимал человека к земле. Спина сама сгибалась, ноги подкашивались, стоило невероятных усилий передвигать их. Все существо человека, все силы его разума и инстинкта, все то в человеке, что радуется жизни и ненавидит смерть, кричало, стучало, молило: «Ложись, ложись!»
Движение, как камень, брошенный вверх, постепенно замирало. Нужен был новый толчок, чтобы придать движению силу.