— Сделал, что мог! — громко сказал Перчаткин тому будущему. — А если мало сделал, то так уж вышло!
Кто-то дотронулся до Перчаткина, тело его приподняли, понесли, и сердце, успокоившейся было в тихой истоме, вновь затревожилось и забилось.
Потом все грохнуло стремительным взрывом, в мозгу поплыли красные пятна, и мысль: «Есть помираю!» пронзила Перчаткина в тот самый момент, когда военврач, в сапогах и в халате, осмотрев его рану, сказал:
— Этот выживет… До утра пусть побудет здесь, а потом в медсанбат… Много еще раненых, Мария Евгеньевна?
— Все подвозят, — ответила, что-то записывая, Мария Евгеньевна, — все подвозят, подвозят!..
В это утро немецкие линии были прорваны на всем фронте. Началось зимнее наступление. Наши войска устремились на запад. По дорогам, заваленным снегом, расчищаемым сотнями лопат, только что освобожденным от мин, шли нескончаемые колонны. Машины увязали в снегу, их вытаскивали, проталкивали. Вперед! Вот застрял в снегу грузовик. Бойцы, идущие сзади машин, спешат ему на выручку. Короткие слова команды, колеса буксуют, снежный вихрь залепляет глаза, оседает на шапках, на полушубках, и грузовик, свирепо жужжа, выползает на верный путь. Его экипаж взбирается на площадку. Вперед!
Мосты были взорваны врагом. Их восстанавливали, — щепки брызгами летели из-под топоров. Связисты тянули провод, миноискатели шарили по обочинам, лепешки и цилиндрики извлеченных мин лежали поодаль, огражденные надписями на досках, прибитых к шестам: «Внимание: мины!»
Но еще не все мины были выловлены. Иногда раздавался взрыв, рыжий дым взлетал над дорогой. Мина! Санинструктор делал раненому перевязку при свете автомобильных фар.
Первыми были пройдены так называемые «нейтральные» деревеньки — те, что стояли между нашими и вражескими укрепленными линиями. В течение месяца снаряды, мины медленно разрушали эти деревеньки, по улицам пробирались разведывательные отряды. Многие дома были разрушены, сожжены. Но в тех, что уцелели, заметны были следы домашнего обихода. Жители бросили дома, уехали, но деревенька осталась в «нейтральной зоне», и вещи сохранились в том виде, в каком их покинули хозяева: шкаф с посудой, недопитая кружка с замерзшей водой на столе, картошка от последнего ужина, детские куклы, стенные часы с застывшими, мерзлыми стрелками, забытая трубка с табаком, корыто, хозяйские фотографии: невеста с фатой, жених в галстуке, с гладко примазанной головой — дело, видимо, давних дней.
На западе зарево — будто воспален синий безоблачный горизонт. Слышна канонада. Там идет бои. Там от деревни к деревне продвигаются наши бойцы. Они гонят врага от Москвы, они сражаются днем и ночью и в короткие часы отдыха спят, прикорнув на снегу: наступление, нет времени рыть землянки. Спят под синим январским небом, положив под руку винтовку.
И снова идут среди снежных полей, под минами, пулями и снарядами, в багровых огнях пожарищ. Вперед!
Глава 8
Случилось так, что Петр получил возможность на денек поехать в Москву. Произошло это 31 декабря, в канун нового года.
Приехав в Москву, Петр тут же поспешил на телефонную станцию, чтобы заказать разговор с женой, жившей о пятилетним сыном Яшкой в далеком уральском городке. Потом, закончив дела по командировке, решил зайти на квартиру к сестре Оле, — нет ли чего нового о ней.
На этот раз заснеженный, покрытый огромными сугробами переулок показался ему еще незнакомей, чем тогда, ночью. Дома стали как будто ниже рядом с этими снеговыми горами, выросшими у тротуаров, в палисадниках, за заборами.
Солнце ярко светило в голубом безоблачном небе, все вокруг выглядело радостно, беззаботно, и даже в знакомом подъезде меньше пахло щами и пылью. Но кошками пахло попрежнему. В ответ на стук Петра раздались за дверью шаги, и голос, памятный Петру по осеннему посещению, произнес:
— Кто там?
— Это я — брат Ольги Котельниковой.
— Брата у нее нет.
И почти и точности повторился осенний диалог:
— Как это нет? Я — ее брат…
— Не знаю, не знаю… Кавалеры есть, — знаю… А брата не знаю.
— Да откройте вы! — бешено крикнул Петр, — Я с фронта, мне некогда!
И только, когда Петр, махнув рукой, стал спускаться вниз, дверь распахнулась, и жилец сказал: