— Послушайте, брат!
— Что?
— Входите!
В квартире было очень холодно, от дыхания клубами вздымался пар. Кастрюли и керосинки, стоявшие в коридоре на сундуках, покрылись инеем, а жилец был одет в шубу, в валенки, в какие-то вязаные шерстяные рейтузы, и нос у него посинел от мороза. В Олиной комнате все обледенело, на комоде попрежнему лежала шаль, а на столе нетронутое с осени письмо Петра к Ольге.
— Ольга Сергеевна не приезжала?
— Нет.
Петр помолчал.
«Написать, что ли, еще одно письмо? — подумал он. — Эх, чорт побери, не спросил тогда Олиного адреса у этой противной девчонки».
Он сел за стол, вынул из планшетки бумагу, карандаш и стал писать.
— Ну, как на фронте? — спросил жилец.
— Дела идут.
— Говорят, хитер немец?
— Не хитрее нас с вами.
— Говорят, он нарочно отступает, заманивает… А потом как ударит!
— Кто это вам говорит?
— Знакомые говорят… — неопределенно сказал жилец, — умные люди… Говорят, он в Москву десант высадит? Правда это?
— Послушайте, вы можете помолчать?
Жилец сердито и обиженно забубнил. А Петр запечатал письмо в конверт и сказал:
— Передайте Ольге Сергеевне, что был брат. Ясно? И болтайте поменьше. Никакого десанта не будет! Ясно?
— Ясно, но не совсем, — ответил с достоинством жилец. — Все в жизни бывает!
Петр вышел, жилец запер дверь, открыл Олину комнату и остановился перед шалью. С этой шалью у него были сложные отношения. Как известно, он решил взять себе Олину шаль, едва только немцы возьмут Химки. Химки не были взяты, но он все-таки взял шаль. Потом, когда немцы были отбиты от Москвы, опять положил шаль на место. Теперь, проведав про десант, он окончательно решил взять себе шаль. Однако слова Петра смутили его.
И вот он стоял перед шалью, погруженный в глубокую задумчивость. Взять или не взять? Голова его разрывалась от мыслей.
Петр вышел на улицу. Был новогодний вечер. Не раз в такой же вот новогодний вечер проходил Петр по Москве. Он любил эти праздничные толпы, эти матовые огни среди асфальтовых дорог, гул магазинов, сиреневую пестроту витрин, эту спешку к условному часу — веселое, доверчивое приближение к таинственному рубежу, означавшее нечто новое, скрытое от человеческих глаз, но легкое и светлое, как этот вечер.
Теперь темнота покрывала Москву, магазины были закрыты. Невывезенный снег лежал на площадях. Уличные часы светились синим защитным светом.
Но и таким город был прекрасен. Какая-то великая красота невзгоды, упорства, грусти и силы лежала на нем. Что-то пронзительно-близкое, торжественное и гордое было в этих примолкших, слепых домах. Словно самые эти дома изменились, словно душа их стала жестче, упорней, значительнее и милее, как значительнее и милее становится переживший несчастье человек.
«Какой город! — думал Петр. — Какой прекрасный бессмертный город!»
В этом, безмолвии была сила, в этом мраке была нежная красота, в этой пустынности было горе великого города, та мера молчаливого, гневного горя, которая сама по себе уже залог победы.
«Вот бы художник нарисовал этот вечер, — думал Петр, — вот бы художника сюда! Почему нет художника?»
На телефонной станции было пустовато, удобные отлакированные кресла поблескивали в синем свете. За матовым стеклом сидели телефонистки в шубах и в теплых платках. Слышалась обычная ночная шумная междугородняя перекличка:
— Свердловск, Свердловск! Почему не даете пятнадцать восемьдесят? Абонента нет? Новосибирск! Новосибирск!..
Петру не пришлось долго ждать. Едва он предъявил свой талончик и уселся в кресло, как его вызвали в кабину. Далекий женский голос сердито частил:
— Котельников! Где Котельников? Нет Котельникова. Разъединяю.
— Я тут! — испуганно крикнул Петр.
И сразу же услышал нежный и ясный голосок пятилетнего сына Яшки:
— Я слушаю! Слушаю!
— Яшка! — крикнул Петр. — Это ты, Яшка?
— Яшка, ты меня не узнал?
— Не узнал.
— Что же ты, мой голос забыл?
— Забыл, — недоуменно сказал Яшка.
— Это папа говорит… Папа!
— Папа? Ой, папа!..
Что-то заерзало и завсхлипыпало в трубке, и Яшка тонким и мокрым от слез голосом произнес:
— Где ты, папа? Далеко? Приезжай!
— Приеду, приеду, — сказал Петр, чувствуя, что у него самого слезы выступают на глазах. — Позови маму!
— Мамы нет… Папочка, ну, сейчас приезжай! Сегодня.
— Приеду… Да где мама?
— Она? Папа, она на работе. Ты сегодня приедешь?
«Вот незадача, — досадливо подумал Петр, — в кои веки выбрался позвонить и не застал».