— Яшка, ты что делаешь?
— Я сижу.
— Где сидишь?
— У телефона сижу… Папочка, тебя не убили?
— Не убили, Яшка. Ты-то здоров?
— Здоров. Папа! Ты все на фронте?
— На фронте.
— А тебя не убьют?
— Не убьют.
— И мама говорит — не убьют. А все-таки приезжай!
Помолчали. Петр, тревожась, что время уходит, заторопил:
— Яшка! Еще что-нибудь расскажи. Про маму. Какие новости?
— Папочка, ну, больше никаких новостей нет…
— Ты маму слушаешься?
— Слушаюсь.
— А руки перед обедом моешь?
— Мою, — уныло ответил Яшка.
— Мои и слушайся! — строго сказал отец. — Я скоро приеду.
— Папочка, приезжай! — откликнулся Яшка, и голос его опять стал тонким и мокрым. — Папочка, золотенький, приезжай!..
— Приеду…
— И береги себя… Когда пули летят, ты на землю ложись… И уходи, если бомба взорвется. Уйдешь?
— Уйду.
— И скорей приезжай!
— Приеду. Что тебе привезти?
Что-то затренькало, затрещало в телефонной трубке, и голос телефонистки пробормотал:
— Время истекло. Разъединяю.
— Папочка, подожди! — испуганно крикнул Яшка.
— Разъединяю.
— Ничего не привози! — заплакав, сказал далекий, недосягаемый Яшка. — Только сам приезжай! Не убивайся!
Разговор окончился. Петр вышел из кабины. На улицах было пусто. В морозной мгле мерцали огни светофоров. Куранты на Спасской башне звонко и одиноко пробили несколько раз.
Так встретил Петр новый 1942 год.
Рота Петра была отведена на отдых в село, отстоявшее километрах в десяти от фронта, и бойцы тоже встретили новый год: устроили вечорку в колхозном клубе. Пришли девушки со всего села, выступил писарь из штаба. Он прочел свои собственные стихи.
Стихи эти девушкам очень понравились. А бойцам не понравились: слишком много природы.
Потом начались танцы. Тут во всю ширь развернулся Зинялкин. Он летал по клубу, как пух, пот лил с него градом, и Зинялкин изящно, на лету, смахивал его концом рукава. В паузах между танцами он стоял, прислонившись к стене, — такой красивый, что все девушки не отрываясь глядели на него, и такой потный, что даже брюки на коленях были мокрые. Когда он выходил на мороз, брюки дымились.
На девушек Зинялкин не обращал никакого внимания и, приглашая танцевать, называл их дочками.
— Пойдем, дочка, цыганочку!
Кройков не танцовал, а сидел в буфете и ел. Аппетит у него был огромный, и он ел весь вечер солидно, не спеша. Так нее солидно, не спеша, он уплачивал за бутерброды и закуски, извлекая из штанов какой-то старинный, увязанный бечевками кошелек. Он разговаривал о войне с пожилым колхозником, который все доказывал, что немца в лоб взять нельзя, а надо, как крупную рыбу, сперва истомить, а потом уж убить.
— Можно, можно, — говорил Кройков, — можно и в лоб взять!
— Почему же не берешь?
— А потому — разговоров много! Надо сердцем воевать, а не потрохами. Бывает так, час повоюют, а день языком чешут. А покуда язык чешут да кашу варят — немец-то на высоте и укрепится. Он на высотке, а мы внизу! Зато каша сварена! — сердито добавил он.
Он рано вернулся в избу, где жил, и тут же улегся спать. Проснулся за полночь и услышал, как хозяйка выговаривает дочери за то, что та поздно возвратилась домой:
— Ты мне эти гулянки забудь!.. А то за косу! Отец на фронте, а она хвостом вертит. Ты думаешь, я с тобой без отца не слажу? Слажу!
— Да что ты кидаешься? — отвечала дочь. — Не каждый день новый год.
— А мне хучь новый, хучь старый! Оттреплю!
Кройков послушал, повертелся с боку на бок, а потом сердито сказал:
— Ну, ты это, мать, брось! Новый есть новый, а старый есть старый!
Хозяйка накинулась на него:
— А ты помолчи! Не спрашивают! Тоже нашелся! Грач!
— Грач не грач, а жизнь понимаю!
Третьего января Кройков по ротным делам был направлен на сутки в маленький прифронтовой городок. Здесь бойца подхватил репортер: узнал, что Кройков недавно в разведке метнул гранату в дом, где размещались немцы.
Кройков сидел на диване, курил папиросу и рассказывал о своем подвиге репортеру, который делал какие-то быстрые отметки в блокноте.
— Подполз к избе с огорода… засел за сугроб… Обождал… А потом как ахну!
— Дальше?
— Да вроде все.
— А часового не убивали?
— Не убивал.
— А сколько немцев взрывом убило?
— Да разве я считал? Как бросил, так скорей отползать!
— А офицеры были в избе?
— Не знаю.
— Да, может, это был немецкий штаб?
— Куда там штаб! Если бы штаб, так и вправду часовые бы не подпустили.