— Волосики на пробор причесал! Губки розовые! Балет, чистый балет!
— А я говорю — хороший!
— Да ты что, нарочно мне наперекор? — крикнула Варя. — Ты что — поссориться хочешь?
— Позвольте, позвольте, — с достоинством проговорил Кройков. — Мы беседуем, все как следует, зачем кричать? Кричать не надо. Я и без крика уйду!
— Ну уходи, чорт с тобой! — яростно сказала Варвара. — Держи свою гимнастерку. Я думала, ты человек, а ты клюква! Иди!
— И уйду!
Он в молчании, нарушаемом лишь презрительным пофыркиванием Варвары, надел гимнастерку и вышел. Тут же она окликнула его:
— Кройков!
— Что?
— Ты куда?
— Да вы говорите — иди, я и пошел.
— Ладно. Садись. Давай мириться!
— А нам и мириться не надо, — сказал Кройков, — я с вами не ссорился… Вы мне очень приятны. С вами легко. Хотите, я нам нашу сибирскую песнь спою?
— Спой.
Он зашел за занавеску, снял гимнастерку, передал ее Варваре и запел:
— Хорошая песнь! — заметила Варя, когда Кройков кончил петь. — Ну, гимнастерка готова. Пообстирать бы тебя, собственно, надо, жаль, времени нет.
Когда Кройков вышел из-за занавески, Варя спросила:
— Кройков, в кино хочешь?
— Пойдемте.
Зрительный зал имел фронтовой вид: его заполняли бойцы с винтовками, раненые и врачи из лазаретов, медсестры в маленьких валеночках, с туго заплетенными косичками, увязанными на затылках. Все медсестры, даже самые некрасивые, пользовались большим успехом: с ними заговаривали, окликала. Они ходами табунком, хором прыскали от смеха и хором отвечали на остроты. В середине сеанса, на самом смешном месте, когда зал покатывался от хохота, в дверь быстро вошел посыльный и крикнул:
— Писарь Гаврилов здесь?
— Здесь.
— Скорей! К начальству!
Затем приходили еще за сержантом Крутиковым, за врачом Ефременко и за кем-то еще и еще. А сеанс продолжался. Картина оказалась очень смешной, и только один Кройков не смеялся; глядя на экран, он думал о чем-то своем.
Ему очень хотелось говорить с Варей. Ему очень хотелось сказать ей что-то большое, значительное. Найти какие-то сложные, горячие и веские слова, в которых содержалось бы все: и то, как он считал нужным жить и работать, и все свои самые лучшие думы, которые он передумал за тридцать лет: и о своем уважении к знанию, к прилежанию, к работе; и о том, что первое — это долг, аккуратность, порядок; и о том, что бить немца можно, — только вот не всюду одинакова стойкость — распустились в мирное время: все балы да экскурсии. Он вспомнил почему-то одного командира, который все жаловался, что у него нехватает снарядов и потому он не может выбить немцев из села, а когда подбросили снаряды, стал жаловаться на отсутствие авиации. И про этого командира тоже почему-то хотел рассказать Варе Кройков.
Но, сколько он ни думал, сколько ни подыскивал нужных слов, они не находились, и он сидел и молчал долго, пока вдруг не сказал очень громко, на весь зрительный зал:
— Варя! Какая-то ты мне родная… Понятная… Будто я тебя всю жизнь знаю.
Вокруг засмеялись. Кройков смутился и, сердито вглядываясь в темноту, проговорил:
— И что тут смешного? Вы на кино смейтесь. А тут хохотать нечего. Тут человек говорит человеку.
Когда сеанс кончился и зрители вышли на улицу, было так темно, что хоть глаза выколи. Зенитки не унимались — то тут, то там над крышами вспыхивала золотая звезда.
А потом грохнуло один раз, другой, третий, земля поплыла под ногами, радио прокричало тревогу, и над рекой в зимнем облачном небе заиграло зарево.
— Бомбежка, — сказала Варя.
Да, это была бомбежка. Бомбы свистели и ухали. Какая-то женщина пробежала мимо, бормоча:
— Алеша-то дома? Дома?
Кто-то кричал на углу:
— Ой, Маньку пришибли! Маньку пришибли!
Справа на снег неизвестно откуда разом хлынул горячечный свет, и в стеклах окон заиграли безумные огоньки. Стали слышны близкие и далекие, пересекающиеся голоса:
— Горим! Горим! Горим!
Потом раздался непередаваемый рев, переходящий в свист, свирепый воздушный удар притиснул Варю и Кройкова к стене и свалил их на землю. Прогремел взрыв, столь огромный, что силу его уже не могло измерить несовершенное человеческое ухо и лишь слабо, в полубеспамятстве отметил человеческий мозг.
Некоторое время Кройков и Варя оглушенно ползли по снегу, инстинктивно стремясь уйти подальше от места взрыва. Первым очнулся Кройков. Он помог Варе податься на ноги.
— Ты не ранена?
— Нет. — Нижняя челюсть у нее дрожала.