Ранним ясным морозным утром все четверо на лыжах отправились в путь. Лес оказался действительно малопроходимым, овражистым, с крутыми, иногда почти отвесными холмами. Но разведка нашла кое-какие обходы, и Парфентьев нанес их на карту. В общем, по его мнению, дивизия могла бы тут пройти. Таково же было мнение Кройкова, с которым политрук во всем советовался, так как уважал этого спокойного хмурого бойца.
Через три дня разведка приблизилась к Доезжалову — крохотной деревеньке на берегу крохотной замерзшей реки.
Установив, что в деревне находятся одни лишь обозы немцев, разведка тронулась в обратный путь. На закате она натолкнулась на немецкий патруль и вступила с ним в перестрелку. В перестрелке политрук Парфентьев был ранен навылет в мякоть правой ноги. Наступившая темнота прервала стычку.
Парфентьев не мог самостоятельно продолжать путь. Решили, что Кройков и Зинялкин останутся с политруком и на рассвете, привязав Парфентьева к лыжам, повезут его в медсанбат. Серегин же должен немедля итти в часть с донесением о результатах разведки и с картой обходов, намеченных Парфентьевым. Чтобы Серегин не сбился с пути, Парфентьев приказал ему итти лесом, но держаться дороги.
Приказано — сделано. Серегин отправился в путь.
Снега, снега! Они устилали землю бескрайной пеленой, ослепительно белой при свете солнца, дымной и голубой в ночном сиянии звезд. Лес в снегу: огромные бугры под соснами, свесившими свои тяжелые обледенелые лапы.
Серегин пересек лес и прошел вдоль дороги, внимательно вслушиваясь и всматриваясь в темноту. Дорога некоторое время вилась вдоль ровных полей, затем спустилась в овраг, на дне которого проходил санный путь — накатанная твердая дорога. Ветер, вздымая тучи снега, продувал овраг насквозь, словно длинный темный коридор.
Здесь-то и напали на Серегина два немецких солдата-разведчика. Они пропустили Серегина вперед и навалились на него со спины: им хотелось взять «языка».
Серегина сразу прижали к земле. Винтовка, выбитая из рук, исчезла в снегу. Оба немца сидели на Серегине, осыпая его ударами, стараясь разбить ему лицо. Его левую руку они скручивали за спину и шарили в темноте, ища правую.
Но Серегин не давался, обороняя правую руку — единственное свое оружие. Ему удалось наконец изо всей силы ударить локтем в переносицу одного немца, который, разгорячась, наклонился слишком низко. Немец обмяк и свалился.
Тогда, пользуясь секундным замешательством, Серегин сбросил с себя второго немца и встал. Немец вскинул автомат, но Серегин выбил оружие из его рук. Они сцепились в рукопашную, обхватив друг друга, задыхаясь от морозного ветра, от свистящих снежных вихрей.
Некоторое время они топтались на одном месте, потом в пылу борьбы сошли с дороги и провалились по плечи в снег. Звезды померкли в облаках, стало совсем черно. Снег залепил борющимся глаза, уши, носы, они беспомощно барахтались в этом снежном месиве. В конце концов они потеряли друг друга в темноте.
Когда Серегин выбрался на дорогу, то, ослепленный ветром и снегом, он первое время ничего не видел. Он увязал в снегу, падал, вставал, опять увязал. Он нашел одну лыжу, но второй никак не мог найти: ни зги не видать, поземка, черная ночь. Он шарил по дороге, слепо тычась в снегу: в пылу борьбы он потерял даже фонарик. Вдруг он увидел какую-то тень рядом с собой. Это был все тот же немец, с которым он боролся и которого потерял в снежном море и во тьме.
И снова они схватились в рукопашную.
Немец был силен и ловок. Он наносил стремительные и очень болезненные удары. Серегин, уже немолодой, начинал чувствовать одышку и слабость в ногах.
«Осилит! — пронеслось у него в мозгу. — Ленька-то, Ленька как проживет?» — подумал он о десятилетнем сыне.
Немец пригнул Серегина к земле, но тот рывком выпрямился, и оба снова слетели с дороги и забарахтались в снежном море, то погружаясь в него с головой, то словно выныривая на поверхность. Они били друг друга ногами, кулаками и головой, задыхаясь, с окровавленными лицами, к которым прилипла изморозь.
И в конце концов опять потеряли друг друга в снегу и во тьме.
Теперь Серегин никак не мог выбраться на дорогу. Безбрежный снег, словно трясина, засасывал его. Все было как в полусне, в полубреду после этой чудовищной схватки.
«Влип! Замерзну! — подумал он и лег ничком в снег, не пытаясь больше искать дорогу. Он не испытал страха при этой мысли. — Ленька-то, Ленька-то как? — думал он озабоченно. — Сноха его не обидит?.. Хорошо бы Леньку к сестре в Томск. Вот бы письмо написать… Ну, разве теперь напишешь? — насмешливо подумал он, вдруг вспомнив про то, где находится. — Как же с Ленькой-то?»