Утро выдалось ясное, воздух был чист и прозрачен, и всей роте, — от высокого белокурого Перчаткина, шедшего в первом ряду и легко и уверенно несшего тяжелую выкладку, до тридцатилетнего угрюмого бойца Кройкова, того самого, что заподозрил в мороженщике шпиона, — было весело и приятно итти.
Отличное утро, свежий, солнечный синевато-оранжевый мир создавали в мыслях и теле ощущение радостного спокойствия, безопасности, порядка, легкости предстоящих дел. Самое движение на передовые позиции, самое сближение со смертью — час, о котором столько думалось за последние месяцы, — казалось простым, спокойным, чуть торжественным. Уверенность в невозможности для врага смять, разбить, уничтожить людей, столь разумно, весело и размашисто шагающих по дороге, билась в сердце каждого бойца.
«Леса-то, леса! — думал Перчаткин. — Вот оно как тут, под Москвой. Хорошо!.. Избы отличные, огороды… Холмы… Как же тут комбайном работать, — небось, намаешься! Да тут и комбайнов-то нет, все, надо быть, электричеством, как в журнале», — с уважением подумал он.
На дороге работали девчата. Когда рота шла мимо них, они оперлись о лопаты и, усмехаясь, задорно глядели на проходящих. Одна из них, маленькая, в сапогах, в пестрой, вздымающейся от ветра юбке, крикнула, указывая на Перчаткина, который шел, увлеченно и задумчиво глядя по сторонам:
— Ох, и длинен же! А уж и костляв, девчонушки!.. Наколешься!
— Только б не занозилась! — тотчас ответил Зинялкин.
Бойцы так и грохнули смехом и, уже уйдя далеко вперед, свернув с большака на широкую, вытоптанную среди кустарника, дорогу, все еще переговаривались, улыбались. И хотя нашелся ответом один лишь Зинялкин, всем было приятно и весело сознавать, что вот, мол, какие они задорные, боевые ребята, за словом в карман не лезут, их, мол, не задирай!
В последнем селе, километрах в трех от переднего края, бойцов ждала кухня. Повар, в пилотке, в керзовых сапогах и в белом халате, стоял, растопырив ноги, на грузовике и огромной ложкой разливал щи. Его помощник быстро и ловко нарезал хлеб. Бойцы, получив еду, отходили, садились на траву, вынимали ложки из-за голенищ и, громко переговариваясь, подставляли под ложки хлеб, чтобы не пролить щи.
Кройков зашел в избу: он был человек хозяйственный, неторопливый и решил поесть за столом.
— Здоро́во, хозяйка!
— Здравствуйте…
— Посидеть-отдохнуть можно?
— Да милости просим.
— Бери ложку, садись вместе обедать.
— Еще что! — сказала хозяйка. — Ты, боец, маешься, кровь проливаешь, тебе паек дан… Буду я тебя объедать!
— Садись, садись!..
Хозяйка села, но обедать не стала. Съев щи, приступая к каше, Кройков огляделся по сторонам:
— Изба хорошая… Давно строили?
— Да только отстроились перед войной.
— Дорого стала?
— Десять тысяч отдали, — охотно и оживленно откликнулась хозяйка, — и коровник пятьсот рублей.
— Дорого! — сказал Кройков и мельком оглянул потолок. — Изба половину стоит.
— Половину? — обиженно протянула хозяйка. — Враз половину! Ишь ты, какой дешевый!..
— Переплатили, — без горячности возразил Кройков. — Ты мне не говори, — я плотник, — переплатили!..
Он встал, обошел стены, внимательно всматриваясь, простукивая бревна согнутым указательным пальцем.
— Муж где? На фронте?
— На фронте.
— Партийный?
— Чего?.. Беспартийный.
— А сама-то партийная?
— Кто это? Я?
— Ты.
— Я-то сама беспартийная, — озадаченно ответила хозяйка.
— Маркса, Энгельса не читала?
Хозяйка казалась совсем сбитой с толку.
— Откуда мне?
— Так-так-так, — сказал Кройков, наклоняясь, оглядывая пол и пробуя ногой его прочность. — А я, тетка, партийный.
— Ты партийный?
— Партийный. А что?
— Да так, — в замешательстве протянула хозяйка, — не похоже… И по шинели и по разговору.
— Шинели как есть шинель, — недовольно сказал Кройков, — и разговор как есть разговор… — Он надел пилотку, подвязал котелок, засунул ложку за голенище. — Прощенья просим!.. А за избу переплатили!
Петр сидел в избе и обедал, когда вошел боец Милкин, охранявший штаб роты.
— Товарищ лейтенант! Вас гражданочка требует.
— Какая гражданка?
— Обыкновенная. В сапогах, с пистолетом.
— Впусти сюда!
Вошла белокурая девушка, обутая в огромные сапоги, в гимнастерке, измазанной глиной, с черными от грязи руками. Она остановилась у двери, шаркая подошвами о рогожку, чтобы стереть с них грязь, решительно и смело глядя на Котельникова.