Поэтому-то Кройков был недоволен сейчас просьбой Зинялкина и жалобам его на голод. Самая легкость, с какой Зинялкин съел в один день свой «НЗ» — неприкосновенный запас, Кройков считал распущенностью, баловством.
Поужинав консервами и хлебом, Зинялкин тут же заснул. Снова бодрствовали Парфентьев и Кройков. Парфентьеву было худо. У него поднялся сильный жар. Нога болезненно пульсировала, видимо, начиналось нагноение.
«Дело табак! Попался!» — подумал Парфентьев равнодушно, как думает о трудности своего положения тяжко больной человек в большом жару.
Чтобы отвлечься немного от досаждавшей ему боли, он стал разговаривать с Кройковым, напоминая ему, как встретился с ним в грузовике, когда ехал да фронт.
— Волновался я, брат, по правде, — сказал Парфентьев, — человек я штатский, партиец из далекой глубинки, в первый раз на войне. Все на тебя смотрел: вот, мол, фронтовик! Все думал — не справлюсь. А ничего. Как будто не сплоховал… Вот только начальство не очень довольно, — грустно добавил он, вспомнив про свой разговор с Турухиным.
— Начальство, не знаю, как, — ответил из тьмы Кройков, — а бойцы довольны. Такой политрук — как надо! Большевик!
Они долго молчали, глядя на безмятежные звезды. Все эти дни погода стояла довольно теплая, снежная, с резким ветром. Сейчас ветер утих, но стало морозить. Мороз к ночи усиливался. «Замерзнем», — подумал Парфентьев.
— Так вы ту Надю так и не встретили? — спросил вдруг Кройков.
— Не встретил, — удивленно проговорил политрук. Он не сразу понял, о чем идет речь.
— Значит так, затерялась?
— Затерялась.
— И писем больше не получали?
— Не получал.
— Да, это плохо! — сказал Кройков. Он повернулся на спину.
«Как бы Варю не затерять! — снова тревожно подумал он. — Надо письмо написать, обязательно надо. Затеряешь и не найдешь. Ищи тогда по всему свету. Война».
Вскоре Парфентьев лишился сознания и больше уже не приходил в себя. В течение двух следующих дней и ночей Кройков и Зинялкин тщетно пытались пробиться к своим. Всюду бродили фашистские патрули. Кройков, Зинялкин, Парфентьев оказались словно в мешке в этом проклятом лесу. Пайки были съедены, голод давал себя знать, люди едва передвигали ноги. Очень мучил мороз. Маневрируя, они плутали, и надежда на благополучный исход их маленькой экспедиции становилась все призрачней.
На третий день Кройков и Зинялкин совсем ослабели. Очень трудно было с Парфентьевым. Лыжи, на которых он лежал, то и дело развязывались, приходилось опять и опять их налаживать, закреплять. Да и тащить такой груз, проваливаясь по горло в снег, по холмам и оврагам оказалось немыслимо тяжело.
Короткий зимний день длился бесконечно. В сумерках они добрели до опушки. Судя по солнцу, они шли на северо-запад. Ясный день догорал, с опушки отчетливо была видна деревенька, раскинувшаяся на холме. Кройков посмотрел в бинокль. Немцы!
Дальше итти они уже были не в силах.
— Сегодня замерзнем, — сказал Зинялкин и сел в снег.
За три дня Зинялкин похудел вдвое, постарел, глаза у него ввалились. Он невероятно страдал от голода. Он глотал снег, ел размельченную кору. Кройков боялся, что вот-вот он упадет, и тогда ему, Кройкову, придется тащить за собой обоих. Кройков даже уже решил, каким маневром связать лыжи, чтобы они выдержали этот двойной груз. О себе он не заботился. «Я-то вытяну», — думал он.
Ночью Зинялкин сказал Кройкову:
— Кройков! Как полагаешь? Не выберемся?
— Можем не выбраться, — ответил Кройков.
— А политрук помрет?
— Может помереть… Вполне может.
— Послушай, Кройков, — сказал Зинялкин, — знаешь чего? Давай оставим его тут, а сами пойдем. Ему все равно помирать. А без груза мы выберемся.
— Очумел?
— Нет, верно слово. Подумай!
— Я те подумаю!
Тогда Зинялкин забормотал:
— Да я пошутил! Пошутить нельзя! Вот люди!
«А может, и вправду шутит? — подумал Кройков. Но тон Зинялкина звучал по-иному, чем его обычный шуточный тон. — Нет, не шутит! — решил Кройков. — Ну, дела! Воспитали! Легкого хлеба человек, — злобно размышлял он, — все экскурсии, музыка, подтяжки!.. Вот бы нам его в Сибирь, в плотники, ему бы там показали, где музыка, а где товарищ! Человека бросить! Дела!»