Одно из таких звеньев состояло всего из трех человек: Варя, Оля и Миша.
Миша попрежнему был влюблен в Олю. Попрежнему улучал каждую свободную минуту, чтобы подойти к ней, перешептаться, и по вечерам писал ей письма, в которых излагал все то, что говорил ей днем.
Но Оля понемногу становилась все холодней и холодней к Мише. Время, проведенное на фронте, совершенно изменило ее. Уже совсем ничего не осталось в ней от той девушки, которая всего полгода назад сдавала экзамены в театральную школу, собирала открытки актеров, плакала в кино, когда герой расставался с героиней, и мечтала о том, чтобы все — и в кино, и в книгах, и в дружбе, и в ссорах, и в любви — было гладко и счастливо кончалось. Она повидала удивительных людей этой войны, сама не раз была на краю гибели, и если плакала теперь, так от действительной боли, если восторгалась чем-нибудь, так тем, чем стоило восторгаться, если страдала от чего-нибудь, так от настоящего холода, невыдуманных расставаний, настоящих невзгод. Она видела жизнь, военную жизнь, где все протекало совсем не гладко, где не так-то часто можно было послушать рассказ со счастливым концом. Но это была суровая, правдивая жизнь. Здесь была настоящая дружба, настоящая кровь, настоящий подвиг, настоящая смерть. И эта жизнь, в которой не существовало ни сентиментов, ни иллюзий, в которой голод был голодом, враг был врагом, мороз был морозом, рана была раной, а пустяк был пустяком, — вошла в ее кровь, плоть, душу и стала диктовать ей поступки и мысли.
Миша — ее первая любовь — начал казаться восемнадцатилетней девушке болтливым и мелковатым. Конечно, он не плохой парень, но по-ребячески обидчивый, самолюбивый. И главное — самозабвенно хвастливый. О чем бы ни заговорили, он рассуждал убежденно, с апломбом, будто знал все лучше всех. Попрежнему с одинаковой запальчивой и раздражающей уверенностью он спорил и об авиации, и о методе соления грибов, и о Сатурне, и о качестве табака «Заря», и о стратегических планах Браухича.
Товарищи по отряду не любили его. Вечно Миша состоял с кем-нибудь в жестокой ссоре — не разговаривал, отворачивался при встречах. У него был какой-то сложный, особый учет ссор и примирений, и он считал, что всех (и во всяком случае Олю) должен горячо интересовать вопрос о том, как он относится к Сидорову, как поссорился с Федотовым, как уличил в невежестве Яковлева.
Все это очень сердило Олю. Вмешиваясь в спор, она говорила Мише грубости, они ссорились, и тогда письма, которые ей ежедневно писал Миша, наполнялись упреками, Ироническими выпадами, угрозами расстаться навеки.
Впрочем, наутро Миша, как ни в чем не бывало, опять объяснялся Оле в любви и опять вступал в споры о вещах, в которых ничего не смыслил.
Боялся он только Варвару, которая попрежнему его терпеть не могла. То и дело возникали между ними жаркие словесные перепалки. Чтобы уколоть Варю побольней, Миша называл ее не иначе как «канализационным инженером». На это Варя отвечала:
— Ну и что же? А ты и без канализации уборной-то не построишь! Что ты вообще можешь построить?
Чем больше Оля приглядывалась к нему с той новой, серьезной душевной зоркостью, которую приобрела на фронте, тем ясней понимала, что он ничего толком не знает и не умеет, что он хвастлив, глуповат, беден умом и сердцем, что нет у него ни настоящих мыслей, ни настоящих привязанностей.
Как-то раз она решилась сказать все это Варе. Было это поздно вечером, когда обе ложились спать.
— Так он же дурак, я давно говорила, — равнодушно откликнулась Варя, — Ну, ладно, давай спать!
— Дурак, не дурак, но какой-то странный…
— Дурак! Вихляй! — решительно отрезала Варя. — Чучело!.. Ну, ладно, давай спать.
— Но меня-то он любит, очень любит! — взволнованно и задумчиво сказала Оля, как бы сама удивляясь тому, что Миша способен на такую любовь. — Любит он меня, Варя?
— Любит! И ты его любишь! Знаю! Ну, ладно, давай спать!
…Итак, теперь они шли втроем, пробираясь к линии фронта.
Они шли лесом. Варя и Миша все время пререкались о том, куда итти. Миша и тут все знал лучше всех, но так как дело шло не о пустой болтовне, а о жизни и смерти и так как Варвара неизменно высказывала веские, дельные соображения, то он вынужден был нехотя соглашаться.
Дня через три, когда до фронта оставалось километров двадцать, они заночевали в пустом сарае. Варя тут же заснула. Миша сказал:
— Оля, нам надо поговорить.
— О чем? — спросила Оля. Ноги у нее очень промерзли, и она соображала, как бы согреть их.
Он начал все о том же, о чем говорил каждый вечер.