— Ты любишь меня?
— Люблю.
«Надо бы валенки снять, — думала она, — валенки снять и ноги спиртом протереть».
Но она очень устала, и ей было невмоготу снимать валенки, возиться с чулками, с портянками.
— Очень любишь?
— Очень.
«Нет, все-таки надо снять валенки, — озабоченно думала она, — не ровен час, пальцы обморозишь». Она принялась стягивать валенки.
— Нет, ты как-то странно говоришь! Ты о чем-то другом сейчас думаешь!
— Ни о чем не думаю.
«Эх, порвались чулки, — огорченно думала она, снимая чулки, — надо бы сейчас подштопать, а то завтра совсем замерзну».
И она стала протирать пальцы ног спиртом.
— Значит, ты меня любишь?
— Люблю.
«Ну вот теперь лучше, теплей. Подштопать чулки или отложить до утра?»
— Очень любишь?
— Очень.
«Нет, отложу до завтра, устала, сил нет… Кстати и сорочку зашью».
— А зачем ты с Савельевым переглядывалась?
— Ни с кем я не переглядывалась!
«Вот и совсем тепло. Наверно, у Вари тоже чулки порвались. Бедная Варя, устала, как сладко спит».
— Ну, и отлично, вот и уладили недоразумение! — счастливо воскликнул Миша. — А я так терзался, терзался!
«О чем это он говорит? — подумала Оля, вдруг очнувшись от своих полных заботы мыслей. — Чем он терзался? Ах да, опять все о том же! Боже мой, каждый день, каждый вечер, как граммофон! И как это глупо среди настоящего горя, настоящих страданий!»
Хотя все уже было выяснено, Миша еще раз спросил, чтобы окончательно, на сон грядущий, увериться в своей сладкой победе:
— Значит, любишь?
— Люблю.
Она развесила чулки и портянки, аккуратно обмела валенки и надела их на сухие и новые чулки, которые берегла, не падевая в дорогу.
«А ногам-то тепло. Завтра с утра чулки починю, все будет хорошо, — уютно и успокоенно подумала она, улегшись на пол сарая и засыпая. — Нет, не люблю я его!» — вдруг спросонок, но отчетливо, ясно и холодно подумала она.
На следующий день, под вечер, наши путники остановились в лесу, в заброшенном прошлогоднем блиндажике. Необходимо было произвести разведку, чтобы установить, как лучше всего пройти линию фронта. В разведку вызвался итти Миша. Собственно говоря, ему не очень хотелось итти, но Варя высказала желание пробраться в деревню и переговорить с крестьянами о дороге, и Миша уже никак не мог уступить ей — это противоречило бы всей его натуре. Он долго спорил с Варварой, но когда Варя наконец уступила, Миша почувствовал неприятный холодок в сердце — разведка на этот раз была делом серьезным.
Оля проводила Мишу до опушки и возвратилась. На душе у нее было тревожно и грустно. Правда, Миша ей очень надоел в последнее время своими разговорами, она теперь сама хорошенько не знала, любит ли его или не любит, но все-таки это ведь первый парень, которого она полюбила в своей короткой жизни, и первый парень, с которым она мечтала о комнате, где они будут жить, а это не вычеркнешь из сердца!
Совсем стемнело, когда Миша подошел к незнакомому селу. Он решил пройти огородами, постучать в первую избу и справиться о дороге — так не раз они делали в течение пути.
В темноте он прошел под обрывистым берегом реки. Все было тихо. Он решил вскарабкаться по обрыву. Едва он подкрался к кустарнику, глухо шумевшему на ветру, как раздался громкий крик на незнакомом языке. Мишу окружили, выбили автомат из рук, повалили в снег. Через четверть часа он уже стоял в избе командира немецкого батальона, и его допрашивали через переводчика.
Держался он хорошо. На вопрос, куда идет, ответил, что был в окружении и пробирается к своим. На вопрос, один ли он, ответил:
— Один.
Офицер изо всей силы ударил его кулаком по лицу. Три передних зуба брызнули на пол — кровавые, розово-белые брызги.
— Один?
— Один.
Офицер что-то сказал фельдфебелю, тот ушел и вскоре вернулся с плетью.
— Один? — спросил офицер.
«Убьют, — подумал Миша, с ужасом глядя на поднимающуюся плеть, — забьют до смерти. Как глупо! Неужели нет какого-нибудь выхода? Надо что-нибудь придумать, схитрить… Ну, скорей, скорей!..»
— Подождите! — крикнул он.
«Скажу, что не один, а когда спросят, где другие, скажу, что не знаю», — пронеслось у него в голове.
— Я не один.
— Где другие?
— Не знаю.
— Где другие?
— Не знаю.
Его зверски избили и выбросили в сени.
Он лежал на мерзлом полу, упираясь щекой в ледяную лопату. Где-то за стеной сонно трепыхались куры. Мелькнул серый мышонок, крохотный, бархатный, приблизился, прянул в сторону, снова приблизился и пробежал по Мишиным окровавленным волосам.