Варя стреляла быстро, спокойно, без промаха. Ее автомат то давал короткие очереди, то сухо отщелкивал одиночные смертоносные удары. Она лежала, удобно подперев локоть, прижимаясь к земле всем своим тяжелым большим телом.
— А ну, возьмите меня, попробуйте! — бормотала она.
Она целилась не спеша — только в сердце или в голову врага. Она защищала свою жизнь сердито и упорно, как сердито и упорно она делала все. Она решила, что убьет десять немцев, прежде чем немцы убьют ее. Но десять немцев были уже убиты, она убила одиннадцатого, двенадцатого — и все еще жила!
— А ну, возьмите меня! — крикнула она сухим, обожженным голосом, всей силой своего неукротимого сердца. — Возьмите!
— Дюжина, Олька! — сказала она. — Вот бы до пятнадцати дотянуть!
Не отходя от амбразуры, не сводя глаз с врага, она нащупала в кармане кисет, свернула папироску, зажгла, с наслаждением затянулась. И вдруг засмеялась. Ее насмешило, что немцы не могут убить их, двух девчонок, что они, две девчонки, отправляют на тот свет немца за немцем, легко и спокойно, как ни в чем не бывало.
— Комедия! — сказала она. — Они бы еще сюда батальон привели!
Эта работа — истребление немцев — ей нравилась. В этой работе не было болтовни — это было настоящее ясное дело, польза которого налицо: труп за трупом. А Варя любила все ясное, точное, резко очерченное и ненавидела все расплывчатое, неопределенное, прикрытое разглагольствованиями.
«Падай, падай! — как бы говорила она каждому убитому ею немцу. — Падай, отлично! У тебя есть жена, мать — пусть поплачут! Пусть узнают, как тяжело нам! Ты пришел побеждать — падай! Пусть твои дети будут сиротами — сколько сирот у нас! Пусть рухнет твой дом, пусть под бомбами горят и рушатся твои города! Падай, падай! Ты хотел жить, у тебя были планы, надежды, ты кого-то любил, кому-то писал, — теперь нет ничего: тьма. Теперь ты понял, что значит жечь, убивать, разрушать чужие дома, чужие надежды! Падай, — двенадцать новых вдов на твоей земле, и это сделала я — женщина, Варвара Окнова! Понятно? Кто на очереди? Подползай!»
Больше она не думала ни о чем. Она была вся поглощена своим трудным, ясным, усердным делом: убить немца. И только однажды, когда ей удалось свалить офицера, подползшего почти совсем вплотную к землянке, она громко захохотала от восторга и крикнула:
— Эх, Кройкова бы сюда! Вот бы полюбовался!
— Что? — спросила, стреляя, Оля.
— Ничего! — отрезала Варя.
«Да где он, Кройков? — тут же подумала она. — Что с ним? Получил ли мое письмо? Вот помру, и снова будет ходить без пуговиц, — с досадой соображала она. — И куда он запропастился? Наверно, забыл? Ну что ж, пусть забыл, только бы не помер!..»
Больше она не думала о Кройкове. Все стреляла, стреляла…
Потом, перед самой развязкой, вдруг спохватилась: каким образом немцы нашли их землянку?
«Неужели Миша попался и выдал? — Но как ни была Варя зла на Мишу, она тут же отвечала эту мысль: — Какая ни тля, а такой вещи не сделает!..»
Оля тоже стреляла отлично и тоже почти без промаха. Но, в противоположность Варе, она многое передумала в эти короткие четверть часа.
О чем она думала?
Она думала, что не видать ей отца, брата. Думала о Мише. «Где он? Не наткнулся ли на немцев? Не убит ли?» Вспомнила о Москве, о своей комнате — теперь не придется побывать! Она опять вспомнила день экзаменов в театральной школе, темный зал, урок мимики, слова учителя: «Без мимики нет актера».
«Вот бы этого учителя сюда, — добродушно подумала она, — небось, и сейчас преподает свою мимику».
И снова думала о Москве, о школьных ребятах, о студентах, с которыми рыла эскарпы, о покойных Косте Смирнове и Кате Петровой; о технике-интенданте Шуре, который все писал тезисы и никак не мог объясниться в любви. И, вспомнив о тезисах, она вспомнила о Мишиных письмах, и сердце ее снова забилось тревогой. Что с Мишей? Почему он не возвратился? Не подстрелили его? Она представила себе, что Миша попался к немцам, его пытают, допрашивают, может быть, пристрелили — и вся кровь похолодела в ней.
«Нет, нет, он выбрался, он умный, толковый! — горячо, с великой надеждой подумала она. — Только бы вылез, вылез!»
Немцы подтянули станковые пулеметы и начали обстрел. Дело шло к развязке.
— Пора! — сказала Варвара и вынула пистолет.
Оля промолвила:
— Давай, Варя, письмо напишем!
— Кому?
— Товарищам.
— Да ведь немцы найдут.
— А мы спрячем, может, не найдут.
И она набросала письмо, в то время как Варя продолжала отстреливаться, перебегая в одиночку от амбразуры к амбразуре.
Вот что она написала: