«Дорогие товарищи! Сейчас мы умрем. Нас обнаружили, мы дрались до последнего. Товарищи! Шлем вам прощальный привет, Варя и я, помните, не забывайте нас. Мы решили застрелиться, чтобы не попасть в руки врага. Мы решили застрелиться, обернувшись лицом на восток, лицом к вам, друзья, лицом к нашей Красной Армии. Напишите моему брату лейтенанту Петру Котельникову. Товарищи, напишите ему большое письмо, скажите, что в этот последний момент я думала о нем, вспоминала, как мы с ним жили, нашу комнатку на Кропоткинской, мамин большой портрет на стене. Напишите ему, чтобы не горевал. Пройдет время, придет победа, и счастливый народ сложит песни о всех убитых, погибших за родину. И, может быть, и о нас с Варей кто-нибудь сложит стихи или песню, и снова мы будем жить, и я, мои дорогие брат и отец, буду снова с вами, пока будет жить эта песня. Знайте, что мы умираем спокойно и радостно. Прощайте. За родину! За Советскую власть! Пусть будет победа!»
Она спрятала письмо в Варину лубяную табакерку, зарыла и завалила ее камнем. Потом Варя отложила автомат. Подруги обнялись, поцеловались.
— Прощай, девка! Любила я тебя, крепко любила, — сказала Варя, и в первый раз в жизни Оля увидела слезы у нее на глазах.
И это было последнее, что она видела. Раздались два выстрела.
Когда немцы вошли в разрушенную землянку, они нашли там трупы двух девушек. Одной по документам было восемнадцать лет, другой двадцать. В одном вещевом мешке лежали ватные брюки, пара отличных теплых кальсон и несколько пачек табака. В другом не нашлось табака, но зато нашлось много писем: Мишины письма. Вещи немцы разграбили, а трупы раздели и бросили в снег, в овраг.
Здесь эти трупы и пролежали до весны.
Глава 12
Маневр Перемитина удался. Дивизия дремучим заснеженным Доезжаловским лесом обошла оборонительные линии, сооруженные немцами. Появившись внезапно для врага в местности, отстоявшей в нескольких десятках километров к западу от фронта, дивизия, рассеивая и уничтожая слабые тыловые гарнизоны врага, вбила новый глубокий клин в расположение немцев.
Перемитин руководствовался в этой операции суворовским правилом: «удивить — победить». Он проделывал самые неожиданные марши, наносил удары в самых неожиданных направлениях, стараясь сбить противника с толку, привести его в замешательство, напугать решительностью и быстротой действий. Комдив старался удивить, ошеломить врага, вогнать его в панику, помня завет великого фельдмаршала: «Кто напуган, тот наполовину разбит».
Этот поход требовал величайшего напряжения. Опять шли бойцы по горло в снегу, на этот раз по лесам, которые даже летом были непроходимы для такой массы людей. Опять захлебывались от ветра и вьюг, несли на себе полную выкладку, тащили за собой на лямках орудия, поставленные на полозья. Продовольствие не поспевало за дивизией — ее движение было причудливо и представляло собой на карте ряд хитрых, проложенных по лесам, кривых и зигзагов. Обычно продукты сбрасывали с самолетов. Однако все время бушевала непогода, с самолета почти не видно было земли, и мешки с сухарями падали где-то далеко в стороне, их приходилось искать долго, настойчиво, иногда целыми сутками! А дивизия не могла ждать — Перемитин вел ее вперед и вперед тяжелыми путями, неожиданными, решительными бросками. И случалось, что люди совсем ничего не ели по двое и трое суток, покуда бойцы, оставленные для поисков сброшенных с самолета мешков, не находили их и не подтягивали на руках к дивизии. Тогда начинался пир — двести граммов сухарной крошки на брата.
В течение всего этого изнурительного похода внезапность и неожиданность были единственным преимуществом Перемитина, и он пользовался этой внезапностью и неожиданностью с силой и тонкостью настоящего мастера. Он, запутывая врага, Заставлял его сосредоточивать силы в пунктах, где не предполагалось удара, производил днем ложные марши по полям, чтобы ночью по лесу уйти далеко в противоположную сторону и обрушить удар там, где силы немцев были ослаблены. Его движение сбивало с толку не только наземную разведку врага, но и воздушную разведку, правда, чрезвычайно затрудненную непогодой.
Перемитин почти не спал. Он похудел, глаза его ввалились, он оброс бородой. Он шел сердитый, сосредоточенный — ему все казалось, что колонна движется недостаточно быстро, всякие непредусмотренные досадные задержки выводили его из себя. Он то и дело обгонял колонну, подходил к саперам, прорубавшим в лесу путь, и говорил им:
— Скорей, ребятки! Наддай, наддай!
А саперы и так работали наславу. Лес как бы расступался перед ними. Широкая просека оставалась за саперами, и по этой просеке, увязая в снегу, падая, поднимаясь, переваливаясь, шли кони с вьюками, тянулись люди, сани.