В эти дни Перемитин часто вступал в спор с военкомом дивизии Турухиным. Турухин был с самого начала против похода через Доезжаловский лес и теперь настойчиво выступал против каждого нового маневра, против каждого нового решения, найденного комдивом и начальником штаба в бессонные ночи.
Маневр блестяще удался, поход был закончен, и в середине марта Перемитин получил благодарность от командования.
Турухин первый сердечно поздравил комдива. Правда, он попрежнему считал, что поход этот — авантюра.
Тот факт, что поход закончился отлично, нисколько не разубедил Турухина. Но он принадлежал к сорту людей, которые столь же охотно признают свои ошибки после разъяснения высших инстанций, сколь упорно настаивают на них до такого разъяснения.
Словом, Турухин искренно поздравил комдива и растроганно и радостно обнял его.
Перемитин отшучивался, а потом вдруг стеснительно и выжидательно сказал, обращаясь к начальнику штаба:
— А правда, Петр Никифорович, ведь не плохо провели операцию, а? Можно в центральную газету написать об уроках операции. Как вы думаете?
— Напиши, конечно, напиши, — радостно и дружелюбно отозвался комиссар, — я тебе литераторов из дивизионной газеты пришлю, они тебе напишут.
— А зачем мне литераторы? — обиженно произнес Перемитин. — Я сам напишу!
— Ну, как знаешь! С ними ловчее!
После завтрака Перемитин сел писать письмо домой, а Турухин занялся докладом начподива. Перемитин писал увлеченно, потом шум спора отвлек его.
«О чем они спорят?» — подумал он.
Спор шел о месте секретаря партбюро в походной колонне. Турухин отстаивал мысль, что секретарь партбюро должен итти в середине колонны. Спор шел горячий, можно было подумать, что вопрос том, где должен находиться секретарь партбюро во время марша, имел решающее значение для всего хода войны. Турухин ссылался на циркуляры, быстро и ловко перебирал папки — этот спор был ему по душе, целиком захватил его.
— Ну, как полагаешь, комдив? Прав я? — спросил Турухин и дружески, оживленно посмотрел на Перемитина, ища поддержки.
— Да, да! — кивнул головой Перемитин.
«Нет, не сработаться мне с ним! Какие-то разные мы с ним коммунисты», — печально подумал он.
Парфентьев с Кройковым вернулись на фронт из лазарета уже весной, когда рота стояла в полусожженной немцами, брошенной жителями деревне Оленьи Горы. Встретили их радостно. Через несколько дней бойцы упросили Парфентьева устроить «разговор по душам» — по примеру тех, которые он устраивал зимой. Парфентьев без особой охоты согласился — он помнил выговор Турухина.
Собрались в просторной избе. Пели, рассказывали разные случаи из жизни, и опять, как и зимой, лучше всех, задушевней всех, удивительней всех рассказывал политрук. Где только он не побывал! И в степях, и в лесах, и в зеленых южных садах. Все высмотрел, обо всем умел рассказать. Была и шутка, и смех, и раздумье, и широта в его долгих рассказах.
Слушая Парфентьева, сидя в избе, в клубах теплого табачного дыма, в мирном мерцании лампы, каждый боец ощущал то, о чем так часто думал комдив Перемитин:
«Вот, — думал боец, — сижу я, Васильев, здесь, неподалеку от врага, но я не один в этот трудный в моей жизни час, а рядом со мной друзья, и они видят, понимают, вздыхают, курят, смеются, поют, как я. Они помогут мне, как я помогу им, и охранят меня, как я охраню их, потому что все мы — одна фронтовая советская рота, столько видевшая, столько крови пролившая, столько голодавшая, холодавшая! Да разве я не поделюсь всем с Милкиным, и он не поделится всем со мной? Да разве мне не легко, хорошо и спокойно от того, что вот рядом сидит Яша Смигло, чью семью, чьи заботы и думы, чей перочинный ножик с надписью «Кавказ» и гимнастерку с пятном на правом рукаве я так хорошо знаю? И разве мне не приятно и радостно, что вон он, под лампой, Сафонов, который сегодня получил письмо от жены и поэтому так понятно весел и так все понятно просит и просит спеть песню. Да, мы советская, бывалая рота. Мы вместе видели смерть, мы знаем теперь, что ложь и что правда, что страшно и что не страшно, что голод и что не голод, что мысль, а что — так, просто пустяк! Ну, ну, говори! — ласково думал боец, слушая, как Сафонов рассказывает про свою пекарню, — все это ты не раз рассказывал мне; но мне приятно, уютно слушать тебя, потому что и ты сам, и твои брюки, и твои привычки, и твое пекарное ремесло, и батоны, которые ты выпекал, — все это наше, ротное, родное, советское, фронтовое».